За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



ожидает приезда туда своей
троюродной  сестры и невесты - Татьяны Петровны Вестовой. Он знал ее чуть не
с детства и провел с ней весну и лето в Дрездене, где она поселилась с своей
теткой.  Он  искренно  любил, он глубоко уважал свою молодую родственницу и,
окончив  свою  темную,  приготовительную работу, собираясь вступить на новое
поприще,  начать  действительную,  не  коронную  службу,  предложил  ей, как
любимой  женщине,  как товарищу и другу, соединить свою жизнь с его жизнью -
на  радость  и  на  горе,  на  труд  и на отдых, "for better for worse", как
говорят  англичане.  Она согласилась, и он отправился в Карлсруэ, где у него
оставались  книги,  вещи,  бумаги...  Но  почему же он в Бадене, спросите вы
опять?  А  потому он в Бадене, что тетка Татьяны, ее воспитавшая, Капитолина
Марковна  Шестова,  старая  девица  пятидесяти  пяти  лет,  добродушнейшая и
честнейшая  чудачка,  свободная  душа, вся горящая огнем самопожертвования и
самоотвержения;  esprit  fort  (она  Штрауса  читала  -  правда, тихонько от
племянницы) и демократка, заклятая противница большого света и аристократии,
не  могла  устоять  против  соблазна  хотя  разочек  взглянуть на самый этот
большой  свет  в  таком  модном  месте, каков Ба-ден ... Капитолина Марковна
ходила  без  кринолина  и  стригла  в кружок свои белые волосы, но роскошь и
блеск тайно волновали ее,и весело и сладко было ей бранить и презирать их...
Как же было не потешить добрую старушку?
     Но оттого-то Литвинов так спокоен и прост, оттого он  так  самоуверенно
глядит кругом, что жизнь его отчетливо ясно лежит пред ним, что  судьба  его
определилась и что он гордится этою судьбой и  радуется  ей,  как  делу  рук
своих.


                  III
                                     

     - Ба! ба! ба! вот он где! - раздался вдруг над самым его ухом пискливый
голос,  и  отекшая  рука  потрепала его по плечу. Он поднял голову - и узрел
одного  из  своих  немногочисленных  московских  знакомых, некоего Бамбаева,
человека  хорошего,  из  числа  пустейших, уже немолодого, с мягкими, словно
разваренными щеками и носом, взъерошенными жирными волосами и дряблым тучным
телом.  Вечно без гроша и вечно от чего-нибудь в восторге, Ростислав Бамбаев
шлялся с криком, но без цели, по лицу нашей многосносной матушки-земли.
     - Вот, что называется, встреча! - повторял он,расширяя заплывшие  глаза
и выдвигая пухлые губки, над которыми странно и неуместно  торчали  крашеные
усы.- Ай да Баден! Все сюда как тараканы лезут.Как ты сюда попал?
     Бамбаев "тыкал" решительно всех на свете.
     - Я четвертого дня сюда приехал.
     - Откуда?
     - Да на что тебе знать?
     -  Как  на что! Да постой, постой, тебе, может быть неизвестно, кто еще
сюда   приехал?  Губарев!  Сам,  своей  особой!  Вот  кто  здесь!  Вчера  из
Гейдельберга прикатил. Ты, конечно, с ним знаком?
     - Я слышал о нем.
     -  Только-то?  Помилуй!  Сейчас,  сию  минуту  мы  тебя к нему потащим.
Этакого  человека не знать! Да вот кстати и Ворошилов.. Постой, ты, пожалуй,
и  с  ним  незнаком? Честь имею вас друг другу представить. Оба ученые! Этот
даже феникс! Поцелуйтесь!
     И, сказав эти слова, Бамбаев обратился к стоявшему возле него красивому
молодому  человеку  с  свежим  и  розовым,  но уже серьезным лицом. Литвинов
приподнялся   и,   разумеется,   не  поцеловался,  а  обменялся  коротеньким
поклоном  с  "фениксом",  которому,  судя  по  строгости  осанки, не слишком
понравилось это неожиданное представление
     - Я сказал: феникс, и не отступаю от своего слова,- продолжал Бамбаев,-
ступай  в  Петербург, в - й корпус, и посмотри на золотую доску: чье там имя
стоит  первым?  Ворошилова  Семена  Яковлевича!  Но Губарев, Губарев, братцы
мои!!  Вот  к  кому  бежать, бежать надо! Я решительно благоговею перед этим
человеком!  Да не я один, все сподряд благоговеют. Какое он теперь сочинение
пишет, о...о...о!..
     - О чем это сочинение? - спросил Литвинов.
     -  Обо  всем,  братец  ты мой, вроде, знаешь, Бекля... только поглубже,
поглубже...Все там будет разрешено и приведено в ясность.
     - А ты сам читал это сочинением
     - Нет, не читал, и это даже тайна, которую не следует разглашать; но от
Губарева  всего  можно ожидать всего! Да! - Бамбаев вздохнул и сложил руки.-
Что,  если б еще такие две, три головы завелись у нас на Руси, ну что бы это
было,  господи  боже мой! Скажу тебе одно, Григорий Михайлович: чем бы ты ни
занимался в это последнее время,- а я и не знаю, чем ты вообще занимаешься,-
какие бы ни были твои убеждения,- я их тоже не знаю,- но у него, у Губарева,
ты   найдешь   чему   поучиться.  К  несчастию,  он  здесь  ненадолго.  Надо
воспользоваться,  надо  идти.  К  нему, к нему! Проходивший франтик с рыжими
кудряшками  и  голубою  лентою  на  низкой  шляпе  обернулся и с язвительною
усмешкой посмотрел сквозь стеклышко на Бамбаева.
     Литвинову досадно стало.
     -  Что ты кричишь? - промолвил он,- словно гончую на след накликаешь! Я
еще не обедал.
     -  Что ж такое! Можно сейчас у Вебера... втроем... Отлично! У тебя есть
деньги заплатить за меня? - прибавил он вполголоса.
     - Есть-то есть; только я, право, не знаю...
     - Перестань, пожалуйста; ты меня благодарить будешь, и он рад  будет...
Ах, боже мой! - перебил самого себя Бамбаев.-  Это  они  финал  из  "Эрнани"
играют. Что за прелесть!.. А som...ьщ Сфкдщ... Экой,  однако,  я!  Сейчас  в
слезы. Ну, Семен Яковлевич! Ворошилов! Идем, что ли?
     Ворошилов, который все  еще  продолжал  стоять  неподвижно  и  стройно,
сохраняя прежнее, несколько  горделивое  достоинство  осанки,  знаменательно
опустил глаза, нахмурился и промычал что-то сквозь зубы... но не  отказался;
а Литвинов подумал: "Что же! проделаем и это,  благо  время  есть".  Бамбаев
взял его под руку, но, прежде чем  направился  в  кофейную,  кивнул  пальцем
Изабелле, известной цветочнице  Жокей-клуба:  ему  вздумалось  взять  у  ней
букет. Но аристократическая цветочница не пошевельнулась; да и с какой стати
было ей подходить к господину без перчаток, в запачканной  плисовой  куртке,
пестром галстухе и стоптанных сапогах, которого она и в Париже-то никогда не
видала? Тогда Ворошилов в  свою  очередь  кивнул  ей  пальцем.  К  нему  она
подошла, и он, выбрав  в  ее  коробке  крошечный  букет  фиалок,  бросил  ей
гульден. Он думал удивить ее своею щедростью; но она даже бровью  не  повела
и, когда он от нее отвернулся, презрительно скорчила  свои  стиснутые  губы.
Одет  Ворошилов  был  очень  щегольски,  даже  изысканно,  но  опытный  глаз
парижанки тотчас подметил в его туалете, в его турнюре, в самой его походке,
носившей  следы  рановременной  военной  выправки,  отсутствие   настоящего,
чистокровного "шику".
     Усевшись у Вебера в главной зале и заказав обед, знакомцы наши вступили
в разговор. Бамбаев громко и с жаром потолковал о высоком значении Губарева,
но  скоро умолк и, шумно вздыхая и жуя, хлопал стакан за стаканом. Ворошилов
пил  и  ел  мало, словно нехотя, и, расспросив Литвинова о роде его занятий,
принялся  высказывать  собственные  мнения...  не  столько об этих занятиях,
сколько вообще о различных "вопросах"... Он вдруг оживился и так и помчался,
как  добрый  конь,  лихо  и резко отчеканивая каждый слог, каждую букву, как
молодец-кадет  на  выпускном  экзамене,  и  сильно,  но  не в лад размахивая
руками.  С  каждым  мгновением он становился все речистей, все бойчей, благо
никто его не прерывал:он словно читал диссертацию или лекцию. Имена новейших
ученых,  с  прибавлением  года  рождения или смерти каждого из них, заглавия
только что вышедших брошюр, вообще имена, имена, имена - дружно посыпались с
его  языка,  доставляя  ему  самому  высокое наслаждение, отражавшееся в его
запылавших глазах. Ворошилов, видимо, презирал всякое старье, дорожил одними
сливками  образованности, последнею, передовою точкой науки; упомянуть, хотя
бы  некстати,  о  книге  какого-нибудь доктора Зауэрбенгеля о пенсильванских
тюрьмах или о вчерашней статье в "Азиатик джернал" о Ведах и Пуранах (он так
и  сказал:  "Джернал",  хотя,  конечно, не знал по-английски)- было для него
истинною  отрадой, благополучием. Литвинов слушал его, слушал и никак не мог
понять,  какая  же,  собственно,  его  специальность?  То он вел речь о роли
кельтийского племени в истории, то его уносило в древний мир, и он рассуждал
об  эгинских  мраморах,  напряженно  толковал  о  жившем  до Фидиаса ваятеле
Онатасе, который, однако, превращался у него в Ионатана и тем на миг наводил
на  все  его рассуждение не то библейский, не то американский колорит; то он
вдруг  перескакивал  в  политическую  экономию  и  называл  Бастиа дураком и
деревяшкой,  "не  хуже Адама Смита и всех физиократов ..." - "Физиократов! -
прошептал  ему  вслед  Бамбаев ...- Аристократов?.." Между прочим, Ворошилов
вызвал  выражение  изумления  на  лице  того  же  самого Бамбаева небрежно и
вскользь  кинутым  замечанием  о  Маколее,  как  о  писателе устарелом и уже
опереженном  наукой;  что  же до Гнейста и Риля, то он объявил, что их стоит
только назвать, и пожал плечами. Бамбаев также плечами пожал.
     "И  все  это  разом,  безо  всякого  повода, перед чужими, в кофейной,-
размышлял  Литвинов,  глядя  на  белокурые волосы, светлые глаза, белые зубы
своего  нового  знакомца  (особенно смущали его эти крупные сахарные зубы да
еще  эти  руки  с  их неладным размахом),- и не улыбнется ни разу; а со всем
тем,  должно быть, добрый малый и крайне неопытный..." Ворошилов угомонился,
наконец;  голос  его,  юношески  звонкий  и  хриплый, как у молодого петуха,
слегка  порвался... Кстати ж, Бамбаев начал декламировать стихи и опять чуть
не расплакался, что произвело впечатление скандала за одним соседним столом,
около  которого поместилось английское семейство, и хихиканье за другим: две
лоретки  обедали  за  этим  вторым столом с каким-то престарелым младенцем в
лиловом парике . Кельнер принес счет; приятели расплатились.
     - Ну,- воскликнул Бамбаев, грузно приподнимаясь со стула,- теперь чашку
кофе, и марш! Вон она, однако, наша  Русь,-  прибавил  он,  остановившись  в
дверях и чуть не  с  восторгом  указывая  своей  мягкой,  красною  рукой  на
Ворошилова и Литвинова...- Какова?
     "Да, Русь",- подумал Литвинов; а Ворошилов,  который  уже  опять  успел
придать лицу своему сосредоточенное выражение,  снисходительно  улыбнулся  и
слегка щелкнул каблуками.
     Минут через пять они все трое поднимались вверх по лестнице  гостиницы,
где остановился Степан Николаевич Губарев... Высокая стройная дама в  шляпке
с короткою черною вуалеткой проворно спускалась с той же лестницы и,  увидав
Литвинова, внезапно обернулась к нему  и  остановилась,  как  бы  пораженная
изумлением. Лицо ее мгновенно вспыхнуло и потом так же быстро побледнело под
частой сеткой кружева; но Литвинов ее не заметил, и дама проворнее  прежнего
побежала вниз по широким ступеням .


                  IV
                                      

     -   Григорий   Литвинов,  рубашка-парень,  русская  душа,  рекомендую,-
воскликнул   Бамбаев,   подводя  Литвинова  к  человеку  небольшого  роста и
помещичьего  склада,  с расстегнутым воротом, в куцей куртке, серых утренних
панталонах и в туфлях, стоявшему посреди светлой, отлично убранной комнаты,-
а  это,-  прибавил он, обращаясь к Литвинову,- это он, тот самый, понимаешь?
Ну, Губарев, одним словом.
     Литвинов с любопытством уставился на "того самого". На первый раз он не
нашел   в  нем  ничего  необыкновенного.  Он  видел  перед  собою  господина
наружности  почтенной и немного туповатой,


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |