За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



Сочинение капитанская дочка образ пугачева
Собрание сочинений и кратких изложений - Александра Сергеевича Пушкина.


улыбнулась и как-то сумрачно посмотрела на рассказчика.
     Снисходительный генерал потрепал Бориса по плечу.
     -  Все  это  ты  выдумал,  друг  ты  мой  сердечный...Станешь ты палкой
кому-нибудь  грозить...  У  тебя  и  палки-то нет. С'est pour faire rire ces
dames.  Для  красного словца. Но дело не в том. Я сейчас сказал, что надобно
совсем  назад  вернуться. Поймите меня. Я не враг так называемого прогресса;
но все эти университеты да семинария там, да народные училища, эти студенты,
поповичи,  разночинцы,  вся  эта  мелюзга,  tout  ce found du sac, la petite
propriete,  pire  que  le  proletariat  (генерал  говорил  изнеженным, почти
расслабленным   голосом),-   voila   ce   qui  m'effraie...  вот  где  нужно
остановиться...  и  остановить.  (Он  опять  ласково взглянул на Литвинова.)
Да-с,  нужно  остановиться. Не забудьте, ведь у нас никто ничего не требует,
не  просит.  Самоуправление,  например,-  разве кто его просит? Вы его разве
просите?  Или  ты?  или  ты?  или вы, mesdames? Вы уж и так не только самими
собою,  всеми  нами управляете. (Прекрасное лицо генерала оживилось забавною
усмешкой.)  Друзья мои любезные, зачем же зайцем-то забегать? Демократия вам
рада,  она  кадит  вам,  она  готова  служить вашим целям... да ведь это меч
обоюдоострый.   Уж   лучше   по-старому,  по-прежнему...верней  гораздо.  Не
позволяйте  умничать черни да вверьтесь аристократии, в которой одной и есть
сила...  Право,  лучше  будет.  А  прогресс... я, собственно, ничего не имею
против  прогресса. Не давайте нам только адвокатов, да присяжных, да земских
каких-то  чиновников,  да дисциплины, - дисциплины пуще всего не трогайте, а
мосты,  и  набережные, и гошпитали вы можете строить, и улиц газом отчего не
освещать?
     - Петербург со всех четырех  концов  зажгли,  вот  вам  и  прогресс!  -
прошипел раздражительный генерал.
     - Да  ты,  я  вижу,  злобен,-  промолвил,  лениво  покачиваясь,  тучный
генерал,- тебя бы хорошо  в  обер-прокуроры  произвести,  а  по-моему,  avec
Orphee aux enfers le progres a dit son dernier mot .
     - Vous dites toujours des betises,- захихикала дама из Арзамаса.
     Генерал приосанился.
     - Jе ne suis jamais plus serieux,madame,que quand je dis des betises.
     - Мсье Вердие эту самую  фразу  уже  несколько  раз  сказал,-  заметила
вполголоса Ирина.
     - De la poigne et des formes - воскликнул тучный генерал,- de la poigne
surtout! А сие по-русски можно перевести тако: вежливо, но в зубы!
     -  Ах  ты,  шалун,  шалун  неисправимый!  -  подхватил  снисходительный
генерал.-  Мерзавец,  не  слушайте  его,  пожалуйста.  Комара не зашибет. Он
довольствуется тем, что сердца пожирает.
     -  Ну,  однако,  нет,  Борис,-  начал  Ратмиров, обменявшись взглядом с
женою,-   шалость  шалостью,  а  это  преувеличение.  Прогресс  -  это  есть
проявление  жизни  общественной,  вот что не надо забывать; это симптом. Тут
надо следить.
     -  Ну  да, возразил тучный генерал и сморщил нос.- Дело известное, ты в
государственные люди метишь!
     -  Вовсе не в государственные люди... Какие тут государственные люди! А
правду нельзя не признать.
     "Воris" опять запустил пальцы в бакенбарды и уставился в воздух.
     - Общественная жизнь, это очень важно, потому что в развитии народа,  в
судьбах, так сказать, отечества...
     - Vаlеrien,- перебил "Воris" внушительно,- il y  a  des  dames  ici.  Я
этого от тебя не ожидал. Или ты в комитет попасть желаешь?
     - Да они все теперь, слава богу, уже закрыты,подхватил  раздражительный
генерал и снова запел: "Deux gendarmes un beau dimanche..."
     Ратмиров  поднес  батистовый  платок  к   носу   и   грациозно   умолк;
снисходительный генерал повторил: "Шалун!  Шалун!"  А  "Воris"  обратился  к
даме, кривлявшейся в пустом пространстве, и, не понижая голоса,  не  изменяя
даже выражения лица, начал расспрашивать ее о том, когда  же  она  "увенчает
его пламя", так как он влюблен в нее изумительно и страдает необыкновенно.
     С каждым мгновением, в течение этого разговора,  Литвинову  становилось
все более и более неловко. Его гордость, его  честная,  плебейская  гордость
так и  возмущалась. Что было общего между ним, сыном  мелкого  чиновника,  и
этими  военными  петербургскими  аристократами?  Он  любил  все,   что   они
ненавидели, он ненавидел все  то,  что  они  любили;  он  слишком  ясно  это
сознавал, он всем существом  своим  это  чувствовал.  Шутки  их  он  находил
плоскими, тон невыносимым, каждое движение ложным; в самой мягкости их речей
ему слышалось возмутительное презрение - и однако  же  он  как  будто  робел
перед ними, перед этими людьми, этими врагами... "Фу, какая  гадость!  Я  их
стесняю, я им кажусь смешным,вертелось у него в голове,- зачем же я остаюсь?
Уйдем, уйдем тотчас!" Присутствие Ирины не  могло  удержать  его:  невеселые
ощущения возбуждала в нем и она. Он поднялся со стула и начал прощаться.
     - Вы уже уходите? - промолвила Ирина, но,  подумав  немного,  не  стала
настаивать и только взяла с  него  слово,  что  он  непременно  посетит  ее.
     Генерал  Ратмиров  с  прежнею утонченною вежливостью раскланялся с ним,
пожал  ему  руку,  довел  его  до  конца платформы... Но едва Литвинов успел
завернуть  за  первый угол дороги, как дружный взрыв хохота раздался за ним.
Хохот  этот  относился  не к нему, а к давно ожиданному мсье Вердие, который
внезапно  появился на платформе, в тирольской шляпе, синей блузе и верхом на
осле;  но  кровь  так и хлынула Литвинову в щеки, и горько стало ему: словно
полынь  склеила его стиснутые губы. "Презренные, пошлые люди!" - пробормотал
он,  не соображая того, что несколько мгновений, проведенных в обществе этих
людей,  еще  не  давали  ему  повода так жестоко выражаться. И в этот-то мир
попала  Ирина, его бывшая Ирина! В нем она вращалась, жила, царствовала, для
него она пожертвовала собственным достоинством, лучшими чувствами сердца...
     Видно,  так  следовало; видно, она не заслуживала лучшей участи! Как он
радовался тому, что ей не вздумалось расспрашивать его о его намерениях! Ему
бы  пришлось  высказываться  перед "ними", в "их" присутствии... "Ни за что!
никогда!"  -  шептал  Литвинов, глубоко вдыхая свежий воздух и чуть не бегом
спускаясь  по  дороге  в  Баден.  Он  думал  о своей невесте, о своей милой,
доброй,  святой  Татьяне, и как чиста, благородна, как правдива казалась она
ему!  С каким неподдельным умилением припоминал он ее черты, ее слова, самые
ее  привычки...с  каким  нетерпением  ожидал  ее возвращения! Быстрая ходьба
успокоила  его нервы. Возвратясь домой, он уселся за стол, взял книгу в руки
и  внезапно  ее  выронил,  даже  вздрогнул... Что с ним случилось? Ничего не
случилось  с  ним,  но Ирина... Ирина... Удивительным, странным, необычайным
вдруг показалось ему его свидание с нею. Возможно ли? он встретился, говорил
с  тою  самой  Ириной... И почему на ней не лежит того противного, светского
отпечатка, которым так резко отмечены все те другие? Почему ему сдается, что
она как будто скучает, или грустит, или тяготится своим положением? Она в их
стане,  но  она  не  враг. И что могло ее заставить так радушно обратиться к
нему, звать его к себе? Литвинов встрепенулся.
     -  О  Таня, Таня! - воскликнул он с увлечением,- ты одна мой ангел, мой
добрый гений, тебя я одну люблю и век любить буду. А к той я не пойду. Бог с
ней совсем ! Пусть она забавляется с своими генералами!
     Литвинов снова взялся за книгу.

	 
     
                ХI
                                 

     Литвинов  взялся  за  книгу,  но  ему  не  читалось.  Он вышел из дому,
прогулялся  немного,  послушал  музыку,  поглазел на игру и опять вернулся к
себе в комнату, опять попытался читать - все без толку. Как-то особенно вяло
влачилось  время.  Пришел  Пищалкин,  благонамеренный  мировой  посредник, и
посидел  часика  три.  Побеседовал,  потолковал,  ставил  вопросы, рассуждал
вперемежку  -  то  о предметах возвышенных, то о предметах полезных и такую,
наконец, распространил скуку, что бедный Литвинов чуть не взвыл. В искусстве
наводить  скуку,  тоскливую,  холодную,  безвыходную  и  безнадежную  скуку,
Пищалкин  не  знал  соперников  даже между людьми высочайшей нравственности,
известными  мастерами  по этой части. Один вид его остриженной и выглаженной
головы,  его  светлых  и  безжизненных  глаз,  его  доброкачественного  носа
возбуждал  невольную  унылость, а баритонный, медлительный, как бы заспанный
его    голос    казался   созданным   для   того,   чтобы   с   убеждением и
вразумительностью  произносить  изречения,состоявшие  в  том, что дважды два
четыре,  а  не  пять  и  не  три,  вода  мокра, а добродетель похвальна; что
частному  лицу, равно как и государству, а государству, равно как и частному
лицу,  необходимо  нужен кредит для денежных операций. И со всем тем человек
он  был  превосходный!  Но  уж  таков  предел  судеб  на  Руси: скучны у нас
превосходные  люди.Пищалкин  удалился;  его заменил Биндасов и немедленно, с
великою  наглостью, потребовал у Литвинова взаймы сто гульденов, которые тот
ему  и  дал,  несмотря  на то, что не только не интересовался Биндасовым, но
даже гнушался им и знал наверное, что денег своих не получит ввек; притом он
сам в них нуждался. Зачем же он дал их ему? - спросит читатель. А черт знает
зачем!  На это русские тоже молодцы. Пусть читатель положит руку на сердце и
вспомнит,  какое  множество  поступков  в  его  собственной  жизни  не имело
решительно  другой  причины.  А  Биндасов  даже  не  поблагодарил Литвинова:
потребовал  стакан аффенталера (баденского красного вина) и ушел, не обтерев
губ и нахально стуча сапогами. И уж как же досадовал на себя Литвинов, глядя
на  красный загривок удалявшегося кулака! Перед вечером он получил письмо от
Татьяны,  в  котором  она его извещала, что, вследствие нездоровья ее тетки,
раньше  пяти,  шести  дней  она  в  Баден  приехать  не  может. Это известие
неприятно подействовало на Литвинова: оно усилило его досаду, и он лег спать
рано,   в   дурном   настроении   духа.  Следующий  день  выдался  не  лучше
предшествовавшего,  чуть  ли  не  хуже.  С  самого  утра  комната  Литвинова
наполнилась  соотечественниками:  Бамбаев, Ворошилов, Пищалкин, два офицера,
два  гейдельбергские  студента,  все  привалили  разом и так-таки не уходили
вплоть  до  обеда,  хотя скоро выболтались и, видимо, скучали. Они просто не
знали,   куда  деться,  и,  попав  на  квартиру  Литвинова,  как  говорится,
"застряли"  в ней. Сперва они потолковали о том, что Губарев уехал обратно в
Гейдельберг   и   что   надо   будет   к  нему  отправиться;  потом  немного
пофилософствовали,   коснулись   польского   вопроса;   потом   приступили к
рассуждениям   об  игре,  о  лоретках,  принялись  рассказывать  скандальные
анекдотцы;  наконец,  разговор  завязался  о том, какие бывают силачи, какие
толстые  люди  и  какие  обжоры.  Выступили  на свет божий старые анекдоты о
Лунине,  о дьяконе, съевшем на пари тридцать три селедки, об известном своею
точностью  уланском полковнике Изъединове, о солдате, ломающем говяжью кость
о  собственный  лоб,  а  там  пошло  уже  совершенное  вранье.  Сам Пищалкин
рассказал, зевая, что знал в Малороссии бабу, в которой при смерти оказалось
двадцать  семь пудов с фунтами, и помещака, который за завтраком съедал трех
гусей  и  осетра;  Бамбаев  вдруг  пришел  в  экстаз и объявил, что он сам в
состоянии  съесть  целого  барана,  "разумеется,  с приправами", а Ворошилов
брякнул  что-то  такое  несообразное насчет товарища, силача-кадета, что все
помолчали,   помолчали,  


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |