За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



казалась взволнованною, почти рассерженною.
     - Вы ошибаетесь, уверяю вас.
     - Нет, не ошибаюсь. Разве я сегодня  утром  -  вот,  когда  мы  с  вами
встретились,- разве я не видела, что вы меня узнали? Скажите,  разве  вы  не
узнали меня? Скажите ?
     - Я, право... Ирина Павловна...
     - Григорий Михайлович, вы человек прямой, вы  всегда  говорили  правду:
скажите, скажите мне, ведь вы узнали меня? вы с намерением отвернулись?
     Литвинов взглянул на Ирину. Глаза ее блестели странным блеском, а  щеки
и губы мертвенно белели сквозь частую сетку вуаля. В выражении  ее  лица,  в
самом звуке ее порывистого шепота было что то до того  неотразимо  скорбное,
молящее... Литвинов не мог притворяться долее.
     - Да... я узнал вас.- промолвил он не без усилия.
     Ирина тихонько вздрогнула и тихонько опустила руки.
     - Отчего же вы не подошли ко мне? - прошептала она.
     -  Отчего...  отчего! - Литвинов сошел в сторону с дорожки, Ирина молча
последовала  за  ним.-  Отчего?  -  повторил он еще раз, и лицо его внезапно
вспыхнуло,  и  чувство, похожее на злобу, стиснуло ему грудь и горло.- Вы...
вы  это  спрашиваете,  после  всего,  что  произошло  между нами? Не теперь,
конечно, не теперь, а там...там... в Москве.
     - Но ведь мы с вами решили, ведь вы обещали...- начала было Ирина.
     -  Я ничего не обещал! Извините резкость моих выражений, но вы требуете
правды  -  так  посудите  сами: чему, как не кокетству - признаюсь, для меня
непонятному,-  чему,  как не желанию испытать, насколько вы еще властны надо
мною, могу я приписать вашу... я не знаю, как назвать... вашу настойчивость?
Наши  дороги  так далеко разошлись! Я все забыл, все это переболело давно, я
совсем  другой  человек  стал;  вы  замужем,  счастливы, по крайней мере, по
наружности,  пользуетесь  завидным  положением в свете; к чему же, зачем это
сближение?  Что  я  вам, что вы мне? Мы теперь и понять друг друга не можем,
между  нами  теперь  нет  уже  решительно ничего общего ни в прошедшем, ни в
настоящем! Особенно... особенно в прошедшем!
     Литвинов  произнес  всю  эту  речь торопливо, отрывисто, не поворачивая
головы.  Ирина  не  шевелилась  и только по временам чуть-чуть протягивала к
нему  руки.  Казалось,  она  умоляла  его остановиться и выслушать ее, а при
последних  его  словах  слегка  прикусила  нижнюю  губу,  -  как бы подавляя
ощущение острого и быстрого уязвления.
     -   Григорий  Михайлович,-  начала  она,  наконец,  голосом  уже  более
спокойным  и  отошла  еще  дальше  от  дорожки, по которой изредка проходили
люди... Литвинов в свою очередь последовал за ней.
     -  Григорий  Михайлович, поверьте мне: если б я могла вообразить, что у
меня  осталось  на  волос  власти над вами, я бы первая избегала вас. Если я
этого  не  сделала,  если  я решилась, несмотря на... на мою прошедшую вину,
возобновить знакомство с вами, то это потому... потому...
     - Почему? - почти грубо спросил Литвинов.
     -  Потому,-  подхватила  с  внезапною  силой  Ирина,- что мне стало уже
слишком  невыносимо,  нестерпимо,  душно  в  этом  свете,  в  этом  завидном
положении, о котором вы говорите; потому что, встретив вас, живого человека,
после всех этих мертвых кукол - вы могли видеть образчики их четвертого дня,
там,  au  Vieux  Chateau,-  я  обрадовалась  как  источнику  в пустыне, а вы
называете  меня  кокеткой,  и подозреваете меня, и отталкиваете меня под тем
предлогом,  что я действительно была виновата перед вами, а еще больше перед
самой собою!
     -  Вы  сами  выбрали  свой  жребий,  Ирина  Павловна,угрюмо   промолвил
Литвинов, по-прежнему не оборачивая голову.
     -  Сама,  сама... я и не жалуюсь, я не имею права жаловаться,- поспешно
проговорила  Ирина,  которой, казалось, самая суровость Литвинова доставляла
тайную  отраду,- я знаю, что вы должны осуждать меня, я и не оправдываюсь, и
только  хочу  объяснить  вам  мое чувство, я хочу убедить вас, что мне не до
кокетства  теперь... Мне кокетничать с вами! Да в этом смыслу нет... Когда я
вас  увидала, все мое хорошее, молодое во мне пробудилось... то время, когда
я еще не выбрала своего жребия, все, что лежит там, в той светлой полосе, за
этими десятью годами...
     - Да позвольте же,  наконец,  Ирина  Павловна!  Сколько  мне  известно,
светлая  полоса  в  вашей  жизни  началась  именно  с  той  поры,   как   мы
расстались...
     Ирина поднесла платок к губам.
     - Это очень жестоко, что вы говорите, Григорий Михайлыч; но я сердиться
на  вас  не  могу. О нет, не светлое то было время, не на счастье покинула я
Москву,  ни одного мгновенья, ни одной минуты счастья я не знала... поверьте
мне,  что  бы  ни  рассказывали  вам. Если б я была счастлива, могла ли бы я
говорить  с  вами  так, как я теперь говорю... Я повторяю вам, вы не знаете,
что  это за люди... Ведь они ничего не понимают, ничему не сочувствуют, даже
ума  у  них  нет,  ni  esprit,  ni  intelligence, а одно только лукавство да
сноровка;  ведь,  в  сущности,  и музыка, и поэзия, и искусство им одинаково
чужды...  Вы скажете, что я ко всему этому была сама довольно равнодушна; но
не  в  такой  степени,  Григорий Михайлыч... не в такой степени! Не светская
женщина  теперь перед вами, вам стоит только взглянуть на меня, не львица...
так,  кажется,  нас  величают...  а бедное, бедное существо, которое, право,
достойно сожаления. Не удивляйтесь моим словам... мне не до гордости теперь!
Я  протягиваю  к вам руку как нищая, поймите же это, наконец, как нищая... Я
милостыни  прошу,-  прибавила она вдруг с невольным, неудержимым порывом,- я
прошу милостыни, а вы...
     Голос изменил ей. Литвинов поднял голову  и  посмотрел  на  Ирину;  она
дышала быстро, губы ее дрожали. Сердце в нем вдруг забилось, и чувство злобы
исчезло.
     - Вы говорите, что наши дороги разошлись,продолжала Ирина,- я знаю,  вы
женитесь по склонности, у вас уже составлен план на всю вашу жизнь, да,  это
все так,но мы нестали друг  другу  чужды,Григорий  Михайлыч,  мы  можем  еще
понять друг друга. Или вы полагаете, что я  совсем  отупела,  что  я  совсем
погрязла в этом болоте? Ах нет, не думайте этого, пожалуйста! Дайте мне душу
отвести, прошу вас, ну хоть во имя тех  прежних  дней,  если  вы  не  хотите
забыть их. Сделайте так, чтобы наша встреча не пропала даром,  это  было  бы
очень горько, она и без того недолго продолжится... Я не умею  говорить  как
следует, но вы поймете меня, потому что я  требую  малого,  очень  малого...
только немножко участия, только чтобы не  отталкивали  меня,  душу  дали  бы
отвести...
     Ирина умолкла, в голосе  ее  звенели  слезы.  Она  вздохнула  и  робко,
каким-то боковым, ищущим  взором  посмотрела  на  Литвинова,  протянула  ему
руку...
     Литвинов медленно взял эту руку и слабо пожал ее.
     - Будемте друзьями,- шепнула Ирина.
     - Друзьями,- задумчиво повторил Литвинов.
     - Да, друзьями... а если это слишком большое требование, то будемте, по
крайней мере, хорошими знакомыми ... Будемте  запросто,  как  будто  никогда
ничего не случалось ..
     - Как будто ничего не случалось...- повторил опять Литвинов.- Вы сейчас
сказали мне, Ирина Павловна, что я не хочу зарыть прежних дней... Ну, а если
я не могу забыть их?
     Блаженная  улыбка  мелькнула  на  лице  Ирины  и  тотчас  же   исчезла,
сменившись заботливым, почти испуганным выражением.
     - Будьте, как я, Григорий Михайлыч, помните только хорошее; а  главное,
дайте мне теперь слово... честное слово...
     - Какое?
     -  Не  избегать  меня...  не огорчать меня понапрасну... Вы обещаетесь?
скажите!
     - Да.
     - И всякие дурные мысли из головы выкинете?
     - Да... но понятъ вас я все-таки отказываюсь.
     - Это и не нужно...  а  впрочем,  погодите,  вы  меня  поймете.  Но  вы
обещаетесь?
     - Я уже сказал: да.
     - Ну спасибо. Смотрите же, я привыкла вам  верить.  Я  буду  ждать  вас
сегодня, завтра, я из дому  не  буду  выходить  .  А  теперь  я  должна  вас
оставить. Герцогиня идет по аллее... Она  увидала  меня,  и  я  не  могу  не
подойти к ней... До свиданья...  Дайте  же  мне  вашу  руку,  vite,vite.  До
свидания.
     И, крепко стиснувши руку Литвинова, Ирина направилась к  особе  средних
лет и  басовитой  наружности,  тяжело  выступавшей  по  песчаной  дорожке  в
сопровождении двух  других  дам  и  ливрейного,  чрезвычайно  благообразного
лакея.
     - Eh bonjour, chere madame,- проговорила особа,  между  тем  как  Ирина
почтительно приседала перед нею.Comment alles-vous aujourd'hui? Venez un peu
avec moi.
     - Vorte Altesse a trop de bonte,- послышался вкрадчивый голос Ирины.

	 
                ХIV
                                     

     Литвинов  дал  удалиться  герцогине  со  всей ее свитой и тоже вышел на
аллею.  Он  не  мог отдать себе ясного отчета в том, что он ощущал: и стыдно
ему  было,  и  даже  страшно,  и  самолюбие  его  было польщено... Нежданное
объяснение  с  Ириной  застигло  его  врасплох;  ее  горячие,  быстрые слова
пронеслись  над  ним,  как  грозовой  ливень. "Чудаки эти светские женщины,-
думал он,- никакой в них нет последовательности... И как извращает их среда,
где  они  живут  и  безобразие которой они сами чувствуют!.." Собственно, он
совсем  не  то думал, а только машинально повторял эти избитые фразы, как бы
желая  тем  самым  отделаться  от  других, более жутких дум. Он понимал, что
серьезно  размышлять ему теперь не следовало, что ему, вероятно, пришлось бы
обвинить  себя,  и  он  шел  замедленными  шагами,  чуть не усиленно обращая
внимание  на  все,  что  попадалось ему навстречу... Он вдруг очутился перед
скамейкой,  увидал возле нее чьи-то ноги, повел вверх по ним глазами... Ноги
эти принадлежали человеку, сидевшему на скамейке и читавшему газету; человек
этот  оказался Потугиным. Литвинов издал легкое восклицание. Потугин положил
газету  на  колени  и  внимательно,  без  улыбки  посмотрел  на Литвинова, и
Литвинов посмотрел на Потугина тоже внимательно и тоже без улыбки.
     - Можно сесть возле вас? - спросил он наконец.
     - Садитесь, сделайте  одолжение.  Только  предуведомляю  вас:  если  вы
хотите со мной разговор вести, не прогневайтесь - я нахожусь теперь в  самом
мизантропическом  настроении   и   все   предметы   представляются   мне   в
преувеличенно скверном виде.
     - Это ничего, Созонт Иваныч,- промолвил Литвинов, опускаясь на скамью,-
это даже очень кстати... Но отчего на вас нашел такой стих?
     -  По-настоящему,  мне бы не следовало злиться, - начал Потугин.- Я вот
сейчас  вычитал  в  газете  проект  о  судебных преобразованиях в России и с
истинным удовольствием вижу, что и у нас хватились, наконец, ума-разума и не
намерены   более,   под  предлогом  самостоятельности  там,  народности  или
оригинальности,  к чистой и ясной европейской логике прицеплять доморощенный
хвостик,  а, напротив, берут хорошее чужое целиком. Довольно одной уступки в
крестьянском  деле...  Подите-ка  развяжитесь  с  общим  владением!.. Точно,
точно,  мне  не следовало бы злиться; да, на мою беду, наскочил я на русский
самородок,  побеседовал  с  ним,  а  эти  самородки да самоучки меня в самой
могиле  тревожить  будут!  -  Какой  самородок? - спросил Литвинов. - Да тут
такой  господин  бегает, гениальным музыкантом себя воображает. "Я, говорит,
конечно,  ничего,  я  нуль,  потому  что  я не учился, но у меня не в пример
больше мелодий и больше идей, чем у Мейербера". Во-первых, я скажу: зачем же
ты  не  учился? а во-вторых, не то что у Мейербера, а у последнего немецкого
флейтщика,   скромно   высвистывающего  свою  партию  в  последнем 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |