За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



немецком
оркестре,  в  двадцать  раз больше идей, чем у всех наших самородков; только
флейтщик  хранит  про  себя  эти  идеи и не суется с ними вперед в отечестве
Моцартов и Гайднов; а наш брат самородок "трень-брень" вальсик или романсик,
и  смотришь  -  уже  руки  в  панталоны и рот презрительно скривлен: я, мол,
гений. И в живописи то же самое, и везде. Уж эти мне самородки! Да кто же не
знает,  что  щеголяют  ими только там, где нет ни настоящей, в кровь и плоть
перешедшей  науки, ни настоящего искусства? Неужели же не пора сдать в архив
это  щеголянье,  этот  пошлый  хлам вместе с известными фразами о том, что у
нас,  на  Руси, никто с голоду не умирает, и езда по дорогам самая скорая, и
что мы шапками всех закидать можем? Лезут мне в глаза с даровитостью русской
натуры,  с  гениальным  инстинктом, с Кулибиным... Да какая это даровитость,
помилуйте,  господа?  Это  лепетанье спросонья, а не то полузвериная сметка.
Инстинкт!  Нашли  чем  хвастаться! Возьмите муравья в лесу и отнесите его на
версту от его кочки: он найдет дорогу к себе домой; человек ничего подобного
сделать  не  может;  что  ж?  разве  он  ниже  муравья?  Инстинкт,  будь  он
распрегениальный,   не   достоин   человека:   рассудок,  простой,  здравый,
дюжинный  рассудок  -  вот  наше  прямое  достояние, наша гордость; рассудок
никаких  таких  штук не выкидывает; оттого-то все на нем и держится.А что до
Кулибина, который, не зная механики, смастерил какие-то пребезобразные часы,
так  я  бы  эти  самые  часы на позорный столб выставить приказал; вот, мол,
смотрите,  люди  добрые,  как не надо делать. Кулибин сам тут не виноват, да
дело  его  дрянь.  Хвалить  Телушкина, что на адмиралтейский шпиль лазил, за
смелость  и  ловкость  -  можно; отчего не похвалить? Но не следует кричать,
что, дескать, какой он нос наклеил немцам-архитекторам! и на что они? только
деньги  берут...  Никакого  он  им носа не наклеивал: пришлось же потом леса
вокруг  шпиля поставить до починить его обыкновенным порядком. Не поощряйте,
ради  бога,  у нас на Руси мысли, что можно чего-нибудь добиться без учения!
Нет; будь ты хоть семи пядей во лбу, а учись, учись с азбуки! Не то молчи да
сиди, поджавши хвост! Фу! даже жарко стало!
     Потугин снял шляпу и помахал на себя платком.
     -  Русское  художество,-  заговорил  он  снова,-  русское  искусство!..
Русское  пруженье  я  знаю  и  русское  бессилие  знаю  тоже,  а  с  русским
художеством,  виноват,  не встречался. Двадцать лет сряду поклонялись этакой
пухлой ничтожности, Брюллову,и вообразили,что и у нас,мол, завелась школа, и
что  она  даже  почище  будет  всех других ... Русское художество, ха-ха-ха!
хо-хо!
     - Но, однако, позвольте, Созонт Иваныч,- заметил Литвинов.- Глинку  вы,
стало быть, тоже на признаете?
     Потугин почесал у себя за ухом.
     -  Исключения,  вы  знаете,  только  подтверждают  правило, но и в этом
случае  мы  не  могли  обойтись  без  хвастовства! Сказать бы, например, что
Глинка  был  действительно  замечательный музыкант, которому обстоятельства,
внешние  и  внутренние, помешали сделаться основателем русской оперы,- никто
бы  спорить  не  стал;  но  нет,  как  можно!  Сейчас  надо его произвести в
генерал-аншефы,  в  обер-гофмаршалы  по части музыки да другие народы кстати
оборвать:  ничего,  мол,  подобного  у  них  нету, и тут же указывают вам на
какого-нибудь  "мощного"  доморощенного  гения, произведения которого не что
иное,  как  жалкое  подражание второстепенным чужестранным деятелям - именно
второстепенным:   этим   легче   подражать.   Ничего  подобного?  О,  убогие
дурачки-варвары,  для  которых  не  существует  преемственности искусства, и
художники  нечто вроде Раппо: чужак, мол, шесть пудов одной рукой поднимает,
а  наш  -  целых двенадцать! Ничего подобного??! А у меня, осмелюсь доложить
вам,  из головы следующее воспоминание не выходит. Посетил я нынешнею весной
Хрустальный  дворец  возле  Лондона;  в  этом  дворце  помещается,  как  вам
известно,   нечто   вроде   выставки   всего,   до   чего  достигла  людская
изобретательность  -  энциклопедия  человечества,  так  сказать  надо. Ну-с,
расхаживал  я,  расхаживал  мимо  всех  этих машин и орудий и статуй великих
людей;  и  подумал  я  в  те  поры: если бы такой вышел приказ, что вместе с
исчезновением  какого-либо  народа  с  лица  земли немедленно должно было бы
исчезнуть  из  Хрустального  дворца  все  то,  что  тот народ выдумал,- наша
матушка,  Русь  православная,  провалиться бы могла в тартарары, и ни одного
гвоздика,  ни  одной булавочки не потревожила бы, родная: все бы преспокойно
осталось  на своем месте, потому что даже самовар, и лапти, и дуга, и кнут -
эти  наши  знаменитые  продукты  -  не нами выдуманы. Подобного опыта даже с
Сандвичевскими  островами  произвести  невозможно;  тамошние жители какие-то
лодки  да копья изобрели: посетители заметили бы их отсутствие. Это клевета!
это  слишком  резко  - скажете вы, пожалуй... А я скажу: во-первых, что я не
умею  порицать, воркуя; а во-вторых, что, видно, не одному черту, а и самому
себе  прямо  в  глаза  посмотреть  никто  не  решается, и не одни дети у нас
любят, чтоб их баюкали. Старые наши выдумки к нам приползли с Востока, новые
мы  с  грехом  пополам  с Запада перетащили, а мы все продолжаем толковать о
русском  самостоятельном искусстве! Иные молодцы даже русскую науку открыли:
у нас, мол, дважды два тоже четыре, да выходит оно как-то бойчее.
     -  Но  постойте,  Созонт  Иваныч,- воскликнул Литвинов.- Постойте! Ведь
посылаем  же  мы  что-нибудь  на  всемирные выставки, и Европа чем-нибудь да
запасается у нас.
     -  Да,  сырьем, сырыми продуктами. И заметьте, милостивый государь: это
наше  сырье  большею  частию  только  потому хорошо, что обусловлено другими
прескверными  обстоятельствами:  щетина  наша,  например,  велика  и  жестка
оттого, что свиньи плохи; кожа плотна и толста оттого, что коровы худы; сало
жирно  оттого,  что  вываривается пополам с говядиной... Впрочем, что же я с
вами  об  этом  распространяюсь: вы ведь занимаетесь технологией, лучше меня
все   это   знать   должны.   Говорят   мне:  изобретательность!  Российская
изобретательность!  Вот  наши  господа  помещики  и жалуются горько и терпят
убытки,  оттого  что  не существует удовлетворительной эерносушилки, которая
избавила бы их от необходимости сажать хлебные снопы в овины, как во времена
Рюрика:  овины  эти  страшно убыточны, не хуже лаптей или рогож, и горят они
беспрестанно.  Помещики  жалуются,  а зерносушилок все нет как нет. А почему
их  нет? Потому что немцу они не нужны; он хлеб сырым молотит, стало быть, и
не  хлопочет  об  их изобретении, а мы... не в состоянии! Не в состоянии - и
баста!  Хоть  ты  что!  С нынешнего дня обещаюсь, как только подвернется мне
самородок  или  самоучка,- стой, скажу я ему, почтенный! а где зерносушилка?
подавай  ее! Да куда им! Вот поднять старый, стоптанный башмак, давным-давно
свалившийся  с  ноги  Вен-Симона  или  Фурие, и, почтительно возложив его на
голову,  носиться  с ним, как со святыней,- это мы в состоянии; или статейку
настрочить  об  историческом  и  современном значении пролетариата в главных
городах Франции - это тоже мы можем; а попробовал я как-то предложить одному
такому  сочинителю  и  политико-эконому,  вроде вашего господина Ворошилова,
назвать  мне  двадцать  городов  в этой самой Франции, так знаете ли, что из
этого  вышло? Вышло то, что политико-эконом, с отчаяния, в числе французских
городов  назвал  наконец  Монфермель,  вспомнив,  вероятно,  польдекоковский
роман.  И пришел мне тут на память следующий анекдот. Пробирался я однажды с
ружьем и собакой по лесу...
     - А вы охотник? - спросил Литвинов.
     -   Постреливаю   помаленьку.   Пробирался  я  в  болото  за  бекасами;
натолковали мне про это болото другие охотники. Гляжу, сидит на поляне перед
избушкой  купеческий  приказчик,  свежий и ядреный, как лущеный орех, сидит,
ухмыляется,  чему  -  неизвестно.  И спросил я его: "Где, мол, тут болото, и
водятся  ли в нем бекасы?" - "Пожалуйте, пожалуйте,- запел он немедленно и с
таким  выражением,  словно  я  его рублем подарил,- с нашим удовольствием-с,
болото  первый сорт; а что касательно до всякой дикой птицы - и боже ты мой!
-  в  отличном  изобилии  имеется". Я отправился, но не только никакой дикой
птицы не нашел, самое болото давно высохло. Ну скажите мне на милость, зачем
врет русский человек? Политико-эконом зачем врет, и тоже о дикой птице?
     Литвинов ничего не отвечал и только вздохнул сочувственно.
     -  А  заведите  речь  с  тем же политико-экономом,продолжал Потугин,- о
самых  трудных  задачах  общественной науки, но только вообще, без фактов...
фррррр!  так  птицей  и  взовьется,  орлом. Мне раз, однако, удалось поймать
такую птицу: приманку я употребил, как вы изволите увидеть, хорошую, видную.
Толковали  мы  с  одним  из  наших  нынешних "вьюношей" о различных, как они
выражаются,  вопросах.  Ну-с,  гневался  он  очень, как водится; брак, между
прочим,  отрицал  с  истинно  детским  ожесточением. Представлял я ему такие
резоны, сякие... как об стену! Вижу: подъехать ни с какой стороны невозможно
.  И  блесни мне тут счастливая мысль! "Позвольте доложить вам,- начал я,- с
"вьюношами"  надо  всегда говорить почтительно,- я вам, милостивый государь,
удивляюсь;  вы  занимаетесь естественными науками - и до сих пор не обратили
внимания  на  тот  факт, что все плотоядные и хищные животные, звери, птицы,
все  те, кому нужно отправляться на добычу, трудиться над доставлением живой
пищи  и  себе,и  своим  детям...  а  вы  ведь человека причисляете к разряду
подобных  животных?"  -  "Конечно, причисляю,- подхватил "вьюноша",- человек
вообще  не что иное, как животное плотоядное".- "И хищное", - прибавил я. "И
хищное",-  подтвердил  он.  "Прекрасно  сказано,- подтвердил я.- Так вот я и
удивляюсь  тому,  как  вы не заметили, что все подобные животные пребывают в
единобрачии?"  "Вьюноша"  дрогнул.  "Как так?" - "Да так же. Вспомните льва,
волка,   лисицу,   ястреба,  коршуна;  да  и  как  же  им  поступать  иначе,
соблаговолите  сообразить? И вдвоем-то детей едва выкормишь" . Задумался мой
"вьюноша".  "Ну,  говорит,  в  этом  случае  зверь  человеку не указ". Тут я
обозвал  его  идеалистом,  и  уж огорчился же он! Чуть не заплакал. Я должен
был  его  успокоить  и  обещать  ему, что не выдам его товарищам . Заслужить
название  идеалиста  -  легко  ли!  В  том-то и штука, что нынешняя молодежь
ошиблась  в  расчете.  Она  вообразила, что время прежней, темной, подземной
работы  прошло,  что  хорошо было старичкам-отцам рыться наподобие кротов, а
для  нас-де  эта роль унизительна, мы на открытом воздухе действовать будем,
мы  будем  действовать ... Голубчики! и ваши детки еще действовать не будут,
а вам не угодно ли в норку, в норку опять по следам старичков?
     Наступило небольшое молчание.
     - Я, сударь мой, такого мнения,- начал опять Потугин, - что мы не одним
только  знанием,  искусством,  правом обязаны цивилизации, но что самое даже
чувство  красоты  и  поэзии  развивается и входит в силу под влиянием той же
цивилизации   и   что  так  называемое  народное,  наивное,  бессознательное
творчество  есть  нелепость  и  чепуха.  В  самом  Гомере  уже заметны следы
цивилизации   утонченной   и  богатой;  самая  любовь  облагораживается  ею.
Славянофилы  охотно  повесили  бы меня за подобную ересь, если б они не были
такими  сердобольными  существами;  но  я  все-таки  настаиваю  на своем - и
сколько  бы  меня  ни  потчевали  госпожой Кохановской и "Роем на спокое",


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |