За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



Для студента медика - бесплатные рефераты по медицине
Сайт медицинских рефератов.


оно,  и  какое-то
блаженное изнеможение, и тревогу; глаза едва мерцали из-под нависших век,  и
протяжное, прерывистое дыхание холодило раскрытые, словно жаждавшие губы...
     Литвинов помолчал, подождал отзыва, звука... Ничего!
     - Мне остается одно,- начал он снова,- удалиться; я пришел проститься с
вами.
     Ирина медленно опустила руки на колени.
     - Но мне помнится, Григорий Михайлыч,- начала она,- та... та  особа,  о
которой вы мне говорили, она должна сюда приехать? Вы ее ожидаете?
     - Да; но я ей напишу...  она  остановится  где-нибудь  на  дороге...  в
Гейдельберге, например.
     - А! в Гейдельберге... Да... Там хорошо... Но все это должно расстроить
ваши планы. Уверены ли вы, Григорий Михайлыч, что вы не преувеличиваете,  et
que ce n'est pas une fausse alarme? Ирина говорила тихо,  почти  холодно,  с
небольшими расстановками и глядя в сторону, в окно. Литвинов не  ответил  на
ее  последний  вопрос.  -  Только  зачем  вы  упомянули  об  оскорблении?  -
продолжала она.- Я не оскорблена... о нет! И если кто-нибудь из нас виноват,
так, во всяком случае,  не  вы;  не  вы  одни...  Вспомните  наши  последние
разговоры, и вы убедитесь, что виноваты не вы.
     -  Я  никогда  не сомневался в вашем великодушии,- произнес сквозь зубы
Литвинов,- но я желал бы знать: одобряете ли вы мое намерение?
     - Уехать?
     - Да.
     Ирина продолжала глядеть в сторону.
     - В первую минуту ваше намерение мне показалось  преждевременным...  Но
теперь я обдумала то, что вы сказали ... и если вы точно не ошибаетесь, то я
полагаю, что вам следует удалиться. Этак будет лучше... лучше для нас обоих.
     Голос Ирины становился все тише и тише, и самая  речь  замедлялась  все
более и более.
     -  Генерал  Ратмиров  действительно  мог  бы  заметить,  -  начал  было
Литвинов...
     Глаза Ирины опустились снова, и что-то странное мелькнуло около ее  губ
- мелькнуло и замерло.
     - Нет. Вы меня не поняли,- перебила она его.- Я не думала о моем  муже.
С какой стати? Ему и  замечать  было  бы  нечего.  Но  я  повторяю:  разлука
необходима для нас обоих.
     Литвинов поднял шляпу, упавшую на пол.
     "Все кончено,- подумал он,- надо уйти".- Итак, мне остается  проститься
с вами, Ирина Павловна,- промолвил он громко, и жутко ему стало вдруг, точно
он сам  собирался  произнести  приговор  над  собою.-  Мне  остается  только
надеяться, что вы  не  станете  поминать  меня  лихом  ...  и  что  если  мы
когда-нибудь...
     Ирина опять его перебила:
     - Погодите, Григорий Михайлыч, не прощайтесь еще со мною. Это  было  бы
слишком поспешно.
     Что-то дрогнуло в Литвинове, но жгучая  горечь  нахлынула  тотчас  и  с
удвоенною силой в его сердце.
     - Да не могу я остаться!- воскликнул он.- К чему? К чему продолжать это
томление?
     - Не прощайтесь еще со мною,- повторила Ирина.Я должна увидать вас  еще
раз... Опять такое немое расставанье, как в Москве,- нет, я этого  не  хочу.
Вы можете теперь уйти, но вы должны обещать мне, дать мне честное слово, что
вы не уедете, не увидевшись еще раз со мною.
     - Вы этого желаете?
     -  Я  этого  требую.  Если  вы  уедете,  не  простившись со мною, я вам
никогда,  никогда  этого не прощу, слышите ли: никогда! Странно! - прибавила
она,  словно  про себя,- я никак не могу себе представить, что я в Бадене...
Мне так и чудится, что я в Москве... Ступайте.
     Литвинов встал.
     - Ирина Павловна,- проговорил он,- дайте мне вашу руку.
     Ирина покачала головой.
     - Я вам сказала, что не хочу прощаться с вами...
     - Я не на прощание прошу...
     Ирина протянула было руку, но взглянула  на  Литвинова,  в  первый  раз
после его признания,- и отвела ее назад.
     - Нет, нет,- шепнула  она,-  я  не  дам  вам  моей  руки.  Нет...  нет.
Ступайте.
     Литвинов поклонился и вышел. Он не мог знать, отчего Ирина ему отказала
в последнем дружеском пожатии ... Он не мог знать, чего она боялась.
     Он вышел, а Ирина снова опустилась на кресло и снова закрыла себе лицо.


               ХVII
                                    

     Литвинов не вернулся домой: он ушел в горы и, забравшись в лесную чащу,
бросился  на  землю  лицом вниз и пролежал там около часа. Он не мучился, не
плакал;  он  как-то  тяжело  и томительно замирал. Никогда он еще не испытал
ничего  подобного:  то  было  невыносимо ноющее и грызущее ощущение пустоты,
пустоты  в самом себе, вокруг, повсюду... Ни об Ирине, ни о Татьяне не думал
он.  Он чувствовал одно: пал удар, и жизнь перерублена, как канат, и весь он
увлечен вперед и подхвачен чем-то неведомым и холодным. Иногда ему казалось,
что  вихорь  налетал  на  него  и он ощущал быстрое вращение и беспорядочные
удары  его  темных  крыл...  Но  решимость  его  не поколебалась. Остаться в
Бадене...  об этом и речи быть не могло. Мысленно он уже уехал: он уже сидел
в  гремящем  и  дымящем  вагоне  и  бежал,  бежал  в немую, мертвую даль. Он
приподнялся,  наконец,  и,  прислонив  голову к дереву, остался неподвижным;
только  одною  рукой  он,  сам  того не замечая, схватил и в такт раскачивал
верхний  лист  высокого  папоротника.  Шум приближавшихся шагов вывел его из
оцепенения: два угольщика с большими мешками на плечах пробирались по крутой
тропинке.
     "Пора!"  -  шепнул  Литвинов  и вслед за угольщиками спустился в город,
повернул  к  зданию  железной дороги и отправил телеграмму на имя Татьяниной
тетки,  Капитолины  Марковны.  В  этой  телеграмме  он  извещал  ее  о своем
немедленном   отъезде  и  назначил  ей  свидание  в  Шрадеровой  гостинице в
Гейдельберге.  "Кончать, так кончать разом,- подумал он,- нечего откладывать
до  завтра".  Потом  он зашел в игорную залу, с тупым любопытством посмотрел
двум-трем   игрокам  в  лицо,  заметил  издали  гнусный  затылок  Биндасова,
безукоризненное чело Пищалкина и, постояв немного под колоннадой, отправился
не спеша к Ирине. Не в силу внезапного, невольного увлечения отправился он к
ней;  решившись  уехать,  он также решился сдержать данное слово и еще раз с
нею повидаться. Он вступил в гостиницу, не замеченный швейцаром, поднялся по
лестнице, никого не встречая,- и, не постучав в дверь, машинально толкнул ее
и  вошел  в  комнату. В комнате, на том же кресле, в том же платье, в том же
точно  положении,  как  три часа тому назад, сидела Ирина... Видно было, что
она  не  тронулась  с  места,  не  шевельнулась  все это время. Она медленно
приподняла  голову и, увидав Литвинова, вся вздрогнула и ухватилась за ручку
кресла.
     "Вы меня испугали",- прошептала она.
     Литвинов  глядел  на  нее  с  безмолвным изумлением. Выражение ее лица,
угасших  глаз  -  поразило  его.  Ирина улыбнулась насильственно и поправила
развившиеся волосы.
     - Это ничего... я, право, не знаю... я, кажется, заснула тут.
     -  Извините  меня,  Ирина  Павловна,-  начал  Литвинов,  -  я вошел без
доклада...  Я  хотел  исполнить то, что вам было угодно от меня потребовать.
Так как я сегодня уезжаю...
     -  Сегодня?  Но вы, кажется, сказали мне, что вы хотели сперва написать
письмо...
     - Я послал телеграмму.
     -  А! вы нашли нужным поспешить. И когда вы уезжаете? В котором часу то
есть?
     - В семь часов вечера.
     - А! в семь часов! И вы пришли проститься?
     - Да, Ирина Павловна, проститься.
     Ирина помолчала.
     -  Я  должна благодарить вас, Григорий Михайлыч; вам, вероятно, нелегко
было сюда прийти.
     - Да, Ирина Павловна, очень нелегко.
     - Жить вообще нелегко, Григорий Михайлыч; как вы полагаете?
     - Как кому, Ирина Павловна.
     Ирина опять помолчала, словно задумалась.
     -  Вы  мне  доказали  вашу  дружбу  тем,  что  пришли,-  промолвила она
наконец.-  Благодарю  вас.  И  вообще  я  одобряю  ваше  намерение как можно
поскорее  все  покончить  ...  потому что всякое замедление... потому что...
потому  что  я,  та  самая  я,  которую  вы  упрекали  в кокетстве, называли
комедианткой - так, кажется, вы меня называли?..
     Ирина  быстро  встала и, пересев на другое кресло, приникла и прижалась
лицом и руками к краю стола...
     - Потому что я люблю вас...- прошептала она сквозь стиснутые пальцы.
     Литвинов пошатнулся, словно кто его в грудь ударил.
     Ирина  тоскливо  повернула  голову  прочь  от него, как бы желая в свою
очередь спрятать от него свое лицо, и положила ее на стол.
     - Да, я вас люблю... я люблю вас... и вы это знаете.
     - Я? я это знаю? - проговорил наконец Литвинов.- Я?
     -  Ну,  а  теперь  вы  видите,- продолжала Ирина,- что вам, точно, надо
уехать,  что  медлить  нельзя... и вам и мне нельзя медлить. Это опасно, это
страшно...   Прощайте!   -  прибавила  она,  порывисто  вставая  с  кресла,-
прощайте.
     Она сделала несколько шагов в направлении двери кабинета и, занеся руку
за  спину,  торопливо  повела ею по воздуху, как бы желая встретить и пожать
руку Литвинова; но он стоял как вкопанный далеко... Она еще раз проговорила:
"Прощайте, забудьте" - и, не оглядываясь, бросилась вон.
     Литвинов  остался  один  и  все  еще не мог прийти в себя. Он опомнился
наконец, проворно подошел к двери кабинета, произнес имя Ирины раз, два, три
раза...  Он  уже  ухватился за замок... С крыльца гостиницы послышался голос
Ратмирова.
     Литвинов  надвинул  шляпу на глаза и вышел на лестницу. Изящный генерал
стоял перед ложей швейцара и дурным немецким языком объяснял ему, что желает
нанять   карету  на  целый  завтрашний  день.  Увидав  Литвинова,  он  опять
неестественно  высоко  приподнял шляпу и опять выразил ему свое "почитание":
он,  очевидно, трунил над ним, но Литвинову было не до того. Он едва ответил
на поклон Ратмирова и,добравшись до своей квартиры, остановился перед своим,
уже  уложенным  и  закрытым,  чемоданом.  Голова  у  него кружилась и сердце
дрожало, как струна. Что было теперь делать? И мог ли он это предвидеть?
     Да, он это предвидел, как оно ни казалось невероятным. Это оглушило его
как  громом,  но  он  это  предвидел,  хоть  и  сознаться  в  том не смел. А
впрочем,  он ничего не знал наверное. Все в нем перемешалось и спуталось; он
потерял  нить  собственных мыслей. Вспомнил он Москву, вспомнил, как "оно" и
тогда   налетело   внезапною   бурею.  Он  задыхался:  восторг,  но  восторг
безотрадный  и  безнадежный, давил и рвал его грудь. Ни за что в свете он бы
не   согласился   на  то,  чтобы  слова,  произнесенные  Ириной,  не  были в
действительности  ею  произнесены...  Но что же? переменить принятое решение
эти слова все-таки не могли . Оно по-прежнему не колебалось и стояло твердо,
как  брошенный  якорь. Литвинов потерял нить своих мыслей... да; но воля его
осталась  при  нем  пока,  и  он  распоряжался  собою, как чужим подчиненным
человеком.  Он  позвонил  кельнера,  велел подать себе счет, удержал место в
вечернем  омнибусе: он с намерением отрезывал себе все пути. "Там потом хоть
умри,-  твердил  он, как в прошедшую, бессонную ночь; эта фраза ему особенно
пришлась  по вкусу.- Там потом хоть умри",- повторял он, медленно расхаживая
взад  и  вперед  по  комнате,  и  лишь  изредка  невольно  закрывал  глаза и
переставал  дышать, когда эти слова, эти слова Ирины вторгались ему в душу и
жгли  ее  огнем. "Видно, два раза не полюбишь,- думал он,вошла в тебя другая
жизнь, впустил ты ее - не отделаешься ты от этого яда до конца, не разорвешь
этих нитей! Так; но что ж это доказывает? Счастье... Разве оно возможно ? Ты
ее любишь, положим... и она... она тебя любит ..."
     Но  тут ему опять пришлось взять себя в руки. Как путник в темную ночь,
видя  впереди огонек и боясь сбиться с дороги, ни на мгновение не спускает


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |