За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



лобастого, глазастого, губастого,
бородастого,  с  широкою шеей, с косвенным, вниз устремленным взглядом. Этот
господин  осклабился, промолвил: "Ммм... да... это хорошо... мне приятно..."
-  поднес  руку  к  собственному лицу и, тотчас же, повернувшись к Литвинову
спиной, ступил несколько раз по ковру, медленно и странно переваливаясь, как
бы  крадучись. У Губарева была привычка постоянно расхаживать взад и вперед,
то  и  дело  подергивая и почесывая бороду концами длинных и твердых ногтей.
Кроме  Губарева,  в  комнате  находилась еще одна дама в шелковом поношенном
платье,  лет  пятидесяти,  с  чрезвычайно подвижным, как лимон желтым лицом,
черными  волосиками  на  верхней  губе и быстрыми, словно выскочить готовыми
глазами, да еще какой-то плотный человек сидел, сгорбившись, в уголку.
     -  Ну-с,  почтенная Матрена Семеновна,- начал Губарев, обращаясь к даме
и,  видно,  не  считая нужным знакомить ее с Литвиновым,- что бишь вы начали
нам рассказывать?
     Дама  (ее  звали  Матреной  Семеновной  Суханчиковой,  она  была вдова,
бездетная,  небогатая,  и  второй  уже  год  странствовала  из  края в край)
заговорила тотчас с особенным, ожесточенным увлечением:
     -  Ну,  вот  он  и  является  к князю, и говорит ему: Ваше сиятельство,
говорит,  вы в таком сане и в таком звании, говорит, что вам стоит облегчить
мою  участь?  Вы,  говорит,  не  можете не уважать чистоту моих убеждений! И
разве  можно,  говорит,  в наше время преследовать за убеждения? И что ж, вы
думаете, сделал князь, этот образованный, высокопоставленный сановник?
     -   Ну,  что  он  сделал?  -  промолвил  Губарев,  задумчиво  закуривая
папироску.
     Дама  выпрямилась  и  протянула  вперед  свою  костлявую  правую руку с
отделенным указательным пальцем.
     -  Он  призвал  своего  лакея  и  сказал  ему: "Сними ты сейчас с этого
человека сюртук и возьми себе. Я тебе дарю этот сюртук!"
     - И лакей снял? - спросил Бамбаев, всплеснув руками.
     - Снял и взял. И это сделал князь Барнаулов, известный богач, вельможа,
облеченный особенною властью, представитель правительства! Что ж после этого
еще ожидать?
     Все  тщедушное  тело г-жи Суханчиковой тряслось от негодования, по лицу
пробегали  судороги, чахлая грудь порывисто колыхалась под плоским корсетом;
о  глазах  уже  и  говорить  нечего:  они так и прыгали. Впрочем, они всегда
прыгали, о чем бы она ни говорила.
     - Вопиющее, вопиющее дело! - воскликнул Бамбаев.- Казни нет достойной!
     - Ммм... Эмм... Сверху донизу все гнило,- заметил Губарев, не возвышая,
впрочем, голоса.- Тут не казнь... тут нужна... другая мера.
     - Да полно, правда ли это? - промолвил Литвинов.
     - Правда ли? - подхватила Суханчикова.-  Да  в  этом  и  думать  нельзя
сомневаться, д-у-у-у-у-мать нельзя...Она с такою силою произнесла это слово,
что даже скорчилась .- Мне это сказывал один вернейший человек. Да  вы  его,
Степан Николаевич, знаете - Елистратов  Капитон  .  Он  сам  это  слышал  от
очевидцев, от свидетелей этой безобразной сцены.
     - Какой Елистратов? - спросил Губарев.- Тот, что был в Казани?
     - Тот самый. Я знаю, Степан Николаич, про него распустили  слух,  будто
он там с каких-то подрядчиков или винокуров деньги брал.  Да  ведь  кто  это
говорит? Пеликанов ! А возможно ли Пеликанову верить, когда  всем  известно,
что он просто - шпион!
     -  Нет,  позвольте,  Матрена  Семеновна, - вступился  Бамбаев, -   я  с
Пеликановым приятель; какой же он шпион?
     - Да, да, именно шпион!
     - Да постойте, помилуйте...
     - Шпион, шпион! - кричала Суханчикова.
     - Да нет же, нет, постойте; я  вам  что  скажу,кричал  в  свою  очередь
Бамбаев.
     - Шпион, шпион! - твердила Суханчикова.
     - Нет, нет! Вот Тентелеев, это другое дело! - заревел  Бамбаев  уже  во
все горло.
     Суханчикова мгновенно умолкла.
     - Про этого барина я достоверно знаю,- продолжал он обыкновенным  своим
голосом,- что когда Третье отделение его вызывало, он у графини Блазенкрампф
в ногах ползал и все пищал: "Спасите, заступитесь!" А Пеликанов  никогда  до
такой подлости не унижался.
     - Мм... Тентелеев...- проворчал Губарев,- это... это заметить надо.
     Суханчикова презрительно пожала плечом.
     -  Оба  хороши,-  заговорила она,- но только я про Тентелеева еще лучше
анекдот  знаю.  Он,  как  всем  известно,  -  был ужаснейший тиран со своими
людьми,  хотя тоже выдавал себя за эманципатора. Вот он раз в Париже сидит у
знакомых,  и  вдруг  входит  мадам  Бичер-Стоу,- ну, вы знаете, "Хижина дяди
Тома". Тентелеев, человек ужасно чванливый, стал просить хозяина представить
его;  но  та,  как  только  услыхала  его  фамилию: "Как? - говорит, - сметь
знакомиться  с  автором  Дяди Тома? - Да хлоп его по щеке!- Вон! - говорит,-
сейчас!"  И  что  ж  вы  думаете? Тентелеев взял шляпу, да, поджавши хвост,и
улизнул.
     -  Ну,  это,  мне  кажется, преувеличено,- заметил Бамбаев.- "Вон!" она
ему, точно, сказала, это факт; но пощечины она ему не дала.
     - Дала пощечину, дала пощечину! - с  судорожным  напряжением  повторила
Суханчикова,- я не стану пустяков говорить. И с такими людьми вы приятель!
     -  Позвольте,  позвольте,  Матрена  Семеновна,  я  никогда  не  выдавал
Тентелеева за близкого мне человека; я про Пеликанова говорил.
     - Ну, не Тентелеев, так другой: Михнев, например.
     - Что же этот такое сделал? - спросил Бамбаев, уже заранее оробев.
     - Что? Будто вы не знаете? На Вознесенском проспекте всенародно кричал,
что  надо,  мол,  всех  либералов  в тюрьму; а то еще к нему приходит старый
пансионский   товарищ,   бедный,   разумеется,  и  говорит:  "Можно  у  тебя
пообедать?"  А  тот  ему  в  ответ:  "Нет,  нельзя; у меня два графа сегодня
обедают...  п'шол  прочь!" - Да это клевета, помилуйте! - возопил Бамбаев. -
Клевета?.. клевета? Во-первых, князь Вахрушкин, который тоже обедал у вашего
Михнева...  - Князь Вахрушкин,- строго вмешался Губарев,мне двоюродный брат;
но  я  его  к себе не пускаю... Ну, и упоминать о нем, стало быть, нечего. -
Во-вторых,-  продолжала  Суханчикова,  покорно  наклонив  голову  в  сторону
Губарева,-  мне сама Прасковья Яковлевна сказала. - Нашли на кого сослаться!
Она да вот еще Саркизов - это первые выдумщики.
     -  Ну-с, извините; Саркизов лгун, точно; он же с мертвого отца парчовой
покров  стащил,  об этом я спорить никогда не стану; но Прасковья Яковлевна,
какое сравненье ! Вспомните, как она благородно с мужем разошлась ! Но вы, я
знаю, вы всегда готовы...
     -  Ну  полноте,  полноте,  Матрена  Семеновна,-  перебил  ее  Бамбаев.-
Бросимте эти дрязги и воспаримте-ка в горния. Я ведь старого закала кочерга.
Читали  вы  "Маdemoiselle  de la Quintinie?" Вот прелесть-то! И с принципами
вашими в самый раз!
     - Я романов больше не читаю,- сухо и резко отвечала Суханчикова.
     - Отчего?
     -  Оттого  что теперь не то время; у меня теперь одно в голове: швейные
машины.
     - Какие машины? - спросил Литвинов.
     -  Швейные,  швейные;  надо  всем,  всем  женщинам  запастись  швейными
машинами  и составлять общества; этак они все будут хлеб себе зарабатывать и
вдруг  независимы станут. Иначе они никак освободиться не могут. Это важный,
важный  социальный  вопрос.  У  нас  такой  об  этом  был  спор  с  Болеслав
Стадницким. Болеслав Стадницкий чудная натура, но смотрит на эти вещи ужасно
легкомысленно. Все смеется... Дурак!
     -  Все  будут  в  свое  время  потребованы к отчету, со всех взыщется,-
медленно, не то наставническим, не те пророческим тоном произнес Губарев.
     - Да, да,- повторил Бамбаев,- взыщется, именно, взыщется. А что, Степан
Николаич,- прибавил он, понизив голос,- сочинение подвигается?
     - Материалы собираю,- отвечал, насупившись,
     Губарев  и,  обратившись к Литвинову, у которого голова начинала ходить
кругом  от  этой  яичницы  незнакомых  ему имен, от этого бешенства сплетни,
спросил его: чем он занимается?
     Литвинов удовлетворил его любопытству.
     -  А!  Значит, естественными науками. Это полезно как школа; как школа,
не  как  цель.  Цель  теперь должна быть... мм... должна быть... другая. Вы,
позвольте узнать, каких придерживаетесь мнений?
     - Каких мнений?
     - Да, то есть, собственно, какие ваши политические убеждения?
     Литвинов улыбнулся.
     - Собственно, у меня нет никаких политических убеждений.
     Плотный  человек,  сидевший  в  углу,  при  этих словах внезапно подняд
голову и внимательно посмотрел на Литвинова.
     - Что так? - промолвил со странною кротостью Губарев.- Не вдумались еще
или уже устали?
     -  Как  вам  сказать?  Мне  кажется,  нам,  русским,  еще  рано   иметь
политические убеждения или воображать,что  мы  их  имеем.  Заметьте,  что  я
придаю слову "политический" то значение, которое принадлежит ему по праву, и
что.
     - Ага! из недозрелых,- с  тою  же  кротостью  перебил  его  Губарев  и,
подойдя к Ворошилову, спросил его: прочел ли он брошюру, которую он ему дал?
     Ворошилов, который, к удивлеиию  Литвинова,  с  самого  своего  прихода
словечка не проронил, а только хмурился и значительно  поводил  глазами  (он
вообще либо ораторствовал,  либо  молчал),-  Ворошилов  выпятил  по-военному
грудь и, щелкнув каблуками, кивнул утвердительно головой.
     - Ну, и что ж? Остались довольны?
     - Что  касается  до  главных  оснований,  доволен;  но  с  выводами  не
согласен.
     - Ммм... Андрей Иваныч мне, однако, хвалил эту брошюру . Вы  мне  потом
изложите ваши сомнения.
     - Прикажете письменно?
     Губарев, видимо, удивился: он этого не ожидал; однако, подумав немного,
промолвил:
     - Да,  письменно.  Кстати,  я  вас  попрошу  изложить  мне  также  свои
соображения...насчет...насчет ассоциаций.
     - По методе Лассаля прикажете или Шульце-Делича?
     -  Ммм...  по  обеим.  Тут, понимаете, для нас, русских, особенно важна
финансовая  сторона.  Ну,  и  артель...  как  зерно. Все это нужно принять к
сведению. Вникнуть надо. Вот и вопрос о крестьянском наделе...
     - А вы, Степан Николаич,  какого  мнения  насчет  количества  следуемых
десятин? - с почтительною деликатностью в голосе спросил Ворошилов.
     -  Эмм... А община? - глубокомысленно произнес Губарев и, прикусив клок
бороды,  уставился  на ножку стола. - Община... Понимаете ли вы? Это великое
слово!  Потом,  что  значат  эти пожары... эти... эти правительственные меры
против воскресных школ, читален, журналов? А несогласие крестьяи подписывать
уставные  грамоты?  И,  наконец,  то,  что  происходит в Польше? Разве вы не
видите,  к  чему это все ведет? Разве вы не видите, что... мы... что нам....
нам  нужно  теперь  слиться  с  народом,  узнать  ...  узнать  его мнение? -
Губаревым  внезапно  овладело  какое-то  тяжелое, почти злобное волнение; он
даже  побурел  в  лице и усиленно дышал, но все не поднимал глаз и продолжал
жевать бороду.- Разве вы не видите...
     - Евсеев подлец! - брякнула  вдруг  Gуханчикова,  которой  Бамбаев,  из
уважения к хозяину, рассказывал что-то вполголоса. Губарев круто повернул на
каблуках и опять заковылял по комнате.
     Стали появляться новые посетители; под конец вечера набралось  довольно
много народу. В числе их пришел и господин Евсеев,  так  жестоко  обозванный
Суханчиковой, - она очень дружелюбно с ним  разговаривала  и  попросила  его
провести ее домой;  пришел  некто  Пищалкин,  идеальный  мировой  посредник,
человек из числа тех людей, в которых, может быть, точно нуждается Россия, а
именно  -  ограниченный,  мало  знающий  и  бездарный,  но   добросовестный,
терпеливый и честный; крестьяне его участка чуть не молились на него, 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |