За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



Татьяна попросила Литвинова отнести письмо
на  почту, очевидно, с целью удалить его. Он попытался спросить швейцара, не
оставили  ли  эти дамы на его имя записки; но швейцар отвечал отрицательно и
даже  изумился;  видно  было,  что  и ему этот внезапный отъезд с нанятой за
неделю  квартиры казался сомнительным и странным. Литвинов повернулся к нему
спиной и заперся у себя в комнате.
     Он не выходил из нее до следующего дня: большую часть ночи он  просидел
за столом, писал и рвал написанное ... Заря уже занималась, когда он окончил
свою работу, - то было письмо к Ирине.


               XXIII
                                    

     Вот что стояло в этом письме к Ирине:
     "Моя  невеста  уехала  вчера:  мы с ней никогда больше не увидимся... я
даже  не  знаю наверное, где она жить будет. Она унесла с собою все, что мне
до  сих  пор  казалось  желанным  и  дорогим;  все мои предположения, планы,
намерения  исчезли  вместе  с  нею; самые труды мои пропали, продолжительная
работа  обратилась  в  ничто,  все  мои  занятия  не имеют никакого смысла и
применения;  все  это  умерло,  мое  я, мое прежнее я умерло и похоронено со
вчерашнего  дня.  Я  это ясно чувствую, вижу, знаю... и нисколько об этом не
жалею.  Не для того, чтобы жаловаться, заговорил я об этом с тобою... Мне ли
жаловаться, когда ты меня любишь, Ирина! Я только хотел сказать тебе, что из
всего  этого  мертвого прошлого, изо всех этих - в дым и прах обратившихся -
начинаний  и  надежд  осталось  одно живое, несокрушимое: моя любовь к тебе.
Кроме  этой  любви,  у  меня  ничего  нет  и  не  осталось;  назвать ее моим
единственным  сокровищем  было  бы  недостаточно;  я  весь в этой любви, эта
любовь  - весь я; в ней мое будущее, мое призвание, моя святыня, моя родина!
Ты  меня знаешь, Ирина, ты знаешь, что всякая фраза мне чужда и противна, и,
как  ни  сильны  слова,  в  которых  я  стараюсь выразить мое чувство, ты не
заподозришь  их искренности, ты не найдешь их преувеличенными . Не мальчик в
порыве минутного восторга лепечет пред тобою необдуманные клятвы, а человек,
уже испытанный летами, просто и прямо, чуть не с ужасом, высказывает то, что
он признал несомненною правдой. Да, любовь твоя все для меня заменила - все,
все!  Суди  же  сама:  могу ли я оставить это все в руках другого, могу ли я
позволить ему располагать тобою? Ты,ты будешь принадлежать ему, все существо
мое, кровь моего сердца будет принадлежать ему - а я сам... где я? что я?
     В стороне, зрителем... зрителем собственной жизни! Нет, это невозможно,
невозможно!  Участвовать,  украдкой  участвовать  в  том,  без чего незачем,
невозможно  дышать...  это  ложь  и  смерть.  Я знаю, какой великой жертвы я
требую  от  тебя, не имея на то никакого права, да и что может дать право на
жертву?  Но  не из эгоизма поступаю я так: эгоисту было бы легче и спокойнее
не  поднимать  вовсе  этого  вопроса.  Да,  требования  мои  тяжелы,  и я не
удивлюсь,  если  они тебя испугают. Тебе ненавистны люди, с которыми ты жить
должна,  ты  тяготишься  светом,  но  в силах ли ты бросить этот самый свет,
растоптать   венец,   которым  он  тебя  венчал,  восстановить  против  себя
общественное  мнение,  мнение тех ненавистных людей? Вопроси себя, Ирина, не
бери  на  себя  ношу не по плечам. Я не хочу упрекать тебя, но помни: ты уже
раз не устояла против обаяния. Я так мало могу тебе дать взамен того, что ты
потеряешь!  Слушай  же  мое  последнее  слово:  если ты не чувствуешь себя в
состоянии  завтра же, сегодня же все оставить и уйти вслед за мною - видишь,
как  я  смело  говорю, как я себя не жалею,- если тебя страшит неизвестность
будущего,  и  отчуждение,  и  одиночество,  и  порицание людское, если ты не
надеешься   на   себя,   одним   словом   -   скажи   мне  это  откровенно и
безотлагательно,  и  я  уйду;  я  уйду  с растерзанною душою, но благословлю
тебя  за  твою  правду.  Если  же  ты,  моя  прекрасная,  лучезарная царица,
действительно  полюбила  такого  маленького  и  темного человека, каков я, и
действительно  готова  разделить  его  участь  -  ну,  так  дай  мне  руку и
отправимся  вместе  в наш трудный путь! Только знай, мое решение несомненно:
или  все,  или  ничего! Это безумно... но я не могу иначе, не могу, Ирина! Я
слишком сильно тебя люблю.
     Твой Г. Л."
     Письмо это не очень понравилось самому Литвинову; оно не совсем верно и
точно   выражало   то,   что   он  хотел  сказать;  неловкие  выражения,  то
высокопарные, то книжные, попадались в нем, и, уж конечно, оно не было лучше
многих  других,  им  изорванных  писем;  но  оно пришлось последним, главное
все-таки  было  высказано  -  и, усталый, измученный, Литвинов не чувствовал
себя  способным  извлечь  что-нибудь другое из своей головы. К тому же он не
обладал  умением литературно изложить всю мысль и, как все люди, которым это
не  в  привычку,  заботился о слоге. Первое его письмо было, вероятно, самым
лучшим: оно горячее вылилось из сердца. Как бы то ни было, Литвинов отправил
к Ирине свое послание.
     Она отвечала ему коротенькою запиской.
     "Приходи сегодня ко мне,- писала она ему: - он отлучился на целый день.
Твое  письмо  меня  чрезвычайно  взволновало. Я все думаю, думаю... и голова
кружится  от  дум.  Мне  очень  тяжело,  но  ты  меня любишь, и я счастлива.
Приходи.
     Твоя И."
     Она  сидела у себя в кабинете, когда Литвинов вошел к ней. Его ввела та
же  тринадцатилетняя девочка, которая накануне караулила его на лестнице. На
столе  перед  Ириной  стоял  раскрытый  полукруглый  картон с кружевами; она
рассеянно  перебирала их одною рукой, в другой она держала письмо Литвинова.
Она  только  что  перестала  плакать:  ресницы ее смокли и веки припухли: на
щеках виднелись следы неотертых слез. Литвинов остановился на пороге: она не
заметила его входа.
     - Ты плачешь? - проговорил он с изумлением.
     Она встрепенулась, провела рукой по волосам и улыбнулась.
     -  Отчего  ты  плачешь?  - повторил Литвинов. Она молча показала ему на
письмо.- Так ты от этого...- промолвил он с расстановкой.
     - Подойди сюда, сядь,- сказала она,- дай мне руку. Ну, да, я плакала...
Чему же ты удивляешься? Разве это легко? - Она опять указала на письмо.
     Литвинов сел.
     -  Я  знаю,  что  это  нелегко, Ирина, я то же самое говорю тебе в моем
письме... Я понимаю твое положение. Но если ты веришь в значение твоей любви
для  меня,  если  слова  мои  тебя  убедили,  ты  должна также понять, что я
чувствую теперь при виде твоих слез. Я пришел сюда как подсудимый и жду: что
мне объявят? Смерть или жизнь? Твой ответ все решит. Только не гляди на меня
такими глазами... Они напоминают мне прежние, московские глаза.
     Ирина вдруг покраснела и отвернулась, как будто  сама  чувствуя  что-то
неладное в своем взоре.
     - Что ты это говоришь, Григорий? Как не стыдно тебе! Ты  желаешь  знать
мой ответ... да разве ты можешь в нем сомневаться! Тебя смущают мои слезы...
но ты их не понял. Твое письмо, друг мой, навело меня на размышления  .  Вот
ты пишешь, что моя любовь для тебя все заменила, что даже все  твои  прежние
занятия теперь должны остаться без применения; а я спрашиваю себя, может  ли
мужчина жить одною любовью? Не прискучит ли она ему наконец, не  захочет  ли
он деятельности и не будет ли он пенять на то, что его от нее отвлекло?  Вот
какая мысль меня пугает, вот чего я боюсь, а не то, что ты предполагал.
     Литвинов внимательно поглядел на Ирину, и Ирина  внимательно  поглядела
на него, точно каждый из  них  желал  глубже  и  дальше  проникнуть  в  душу
другого, глубже и дальше того,  чего  может  достигнуть,  что  может  выдать
слово.
     - Ты напрасно этого боишься,-  начал  Литвинов,я,  должно  быть,  дурно
выразился. Скука? Бездействие? При тех новых силах, которые  мне  даст  твоя
любовь? О Ирина, поверь, в твоей любви для меня целый мир, и я  сам  еще  не
могу теперь предвидеть все, что может развиться из него!
     Ирина задумалась.
     - Куда же мы поедем? - шепнула она.
     - Куда? Об этом мы еще поговорим. Но,  стало  быть...  стало  быть,  ты
согласна? согласна,Ирина?
     Она посмотрела на него.
     - И ты будешь счастлив?
     - О Ирина!
     - Ни о чем жалеть не будешь? Никогда?
     Она нагнулась к картону с кружевами и снова принялась перебирать их.
     - Не сердись на меня, мой милый, что я в подобные минуты занимаюсь этим
вздором...  Я принуждена ехать на бал к одной даме, мне прислали эти тряпки,
и я должна выбрать сегодня. Ах! мне ужасно тяжело! - воскликнула она вдруг и
приложилась  лицом  к  краю  картона. Слезы снова закапали из ее глаз... Она
отвернулась: слезы могли попасть на кружева.
     - Ирина, ты опять плачешь,- начал с беспокойством Литвинов.
     - Ну да, опять,- подхватила Ирина.- Ах, Григорий, не мучь меня, не мучь
себя!.. Будем свободные люди! Что за беда, что я плачу! Да и я сама, понимаю
ли я, отчего льются эти слезы? Ты знаешь, ты слышал мое решение, ты  уверен,
что оно не изменится, что я согласна на... как ты это сказал?.. на  все  или
ничего... чего же еще? Будем свободны! К чему эти взаимные цепи?  Мы  теперь
одни с тобою, ты меня любишь; я люблю тебя; неужели нам только и  дела,  что
выпытывать друг  у  друга  наши  мнения?  Посмотри  на  меня,  я  не  хотела
рисоваться перед тобою, я ни единым словом не  намекнула  о  том,  что  мне,
может быть, не так-то легко было попрать супружеские обязанности... а я ведь
себя не обманываю, я знаю, что я преступница и что он вправе меня убить.  Ну
и что же! Будем свободны, говорю я. День наш - век наш.
     Она встала с  кресла  и  посмотрела  на  Литвинова  сверху  вниз,  чуть
улыбаясь и щурясь и обнаженною до локтя рукою отводя от лица длинный  локон,
на  котором  блистали  две-три  капли  слез.   Богатая   кружевная   косынка
соскользнула со стола и упала на  пол,  под  ноги  Ирины.  Она  презрительно
наступила на нее.
     - Или я тебе не нравлюсь сегодня? Подурнела я со вчерашнего дня?  Скажи
мне, часто видал ты более красивую руку? А  эти  волосы?  Скажи,  любишь  ты
меня?
     Она обхватила его обеими руками, прижала  его  голову  к  своей  груди,
гребень ее зазвенел и покатился, и рассыпавшиеся волосы обдали его пахучею и
мягкою волной.


             ХХIV
                                     

     Литвинов  расхаживал  по  комнате у себя в гостинице, задумчиво потупив
голову.  Ему  предстояло  теперь  перейти  от  теории  к  практике, изыскать
средства  и  пути  к  побегу, к переселению в неведомые края... Но, странное
дело!  он  ни  столько  размышлял  об  этих  средствах  и  путях, как о том,
действительно ли, несомненно ли состоялось решение, на котором он так упорно
настаивал?  Было  ли произнесено окончательное, бесповоротное слово? Но ведь
Ирина  сказала  ему  при  прощании:  "Делай,  делай,  и  когда будет готово,
предуведомь только". Кончено! В сторону все сомнения... Надо приступить.
     И  Литвинов  приступил  - пока - к соображениям. Прежде всего деньги. У
Литвинова  налицо  оказалась  тысяча  триста  двадцать  восемь гульденов, на
французскую  монету  -  две  тысячи  восемьсот пятьдесят пять франков, сумма
незначительная;   но  на  первые  потребности  хватит,  а  там  надо  тотчас
написать отцу, чтобы он выслал елико возможно; продал бы лес, часть земли...
Но  под  каким  предлогом?.. Ну, предлог найдется. Ирина говорила, правда, о
своих  bijoux,  но  это  никак  в соображение принимать не следует: это, кто
знает,  про  черный  день  пригодится.  Притом  в наличности находился также
хороший  женевский  полухронометр,  за  который  можно  получить... ну, хоть
четыреста 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |