За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



убеждениями! Помилуй, ты для них хоть останься. Здесь  есть,
например, некто... эх! фамилию забыл! но это просто гений!
     - Да бросьте  его,  бросьте  его,  Ростислав  Ардалионыч,  -  вмешалась
Суханчикова,- бросьте! Вы видите, что он за человек; и весь его  род  такой.
Тетка у него есть; сначала мне показалась путною, а третьего дня еду я с ней
сюда - она перед тем  только  что  приехала  в  Баден,  и  глядь!  уж  назад
летит, ну-с, еду я с ней, стала ее расспрашивать...  Поверите  ли,  слова от
гордячки не добилась. Аристократка противная!
     Бедная Капитолина Марковна - аристократка!  Ожидала  ли  она  подобного
посрамления?!
     А Литвинов все молчал, и отвернулся, и фуражку на глаза надвинул. Поезд
тронулся наконец.
     - Да скажи хоть что-нибудь на прощанье, каменный ты человек! - закричал
Бамбаев.- Этак ведь нельзя!
     - Дрянь! колпак! - завопил Биндасов. Вагоны катились все шибче и шибче,
и он мог безнаказанно ругаться .- Скряга! слизняк! каплюжник!!
     Изобрел ли Биндасов на месте это последнее наименование, перешло ли оно
к нему из других рук, только оно, по-видимому, очень понравилось двум тут же
стоявшим благороднейшим молодым людям,  изучавшим  естественные  науки,  ибо
несколько дней спустя оно уже  появилось  в  русском  периодическом  листке,
издававшемся в то время в Гейдельберге под  заглавием:  "А  toyt  venant  je
crache!" - или: "Бог не выдаст, свинья не съест".
     А  Литвинов  опять  затвердил  свое  прежнее слово: дым, дым, дым! Вот,
думал  он,  в  Гейдельберге теперь более сотни русских студентов; все учатся
химии, физике, физиологии - ни о чем другом и слышать не хотят ... А пройдет
пять-шесть  лет, и пятнадцати человек на курсах не будет у тех же знаменитых
профессоров...  ветер  переменится,  дым  хлынет  в другую сторону... дым...
дым... дым!
     К ночи он проехал мимо  Касселя.  Вместе  с  темнотой  тоска  несносная
коршуном на него спустилась, и он заплакал, забившись в угол  вагона.  Долго
текли его слезы, не облегчая сердца, но как-то едко и горестно терзая его; а
в то же время в одной из гостиниц  Касселя,  на  постели,  в  жару  горячки,
лежала Татьяна; Капитолина Марковна сидела возле нее.
     - Таня,- говорила она,- ради бога, позволь  мне  послать  телеграмму  к
Григорию Михайловичу; позволь, Таня.
     - Нет, тетя,- отвечала она,- не надо, не пугайся.  Дай  мне  воды;  это
скоро пройдет.
     И действительно, неделю спустя здоровье ее поправилось, и  обе  подруги
продолжали свое путешествие.


            ХХVII
                                    

     Не  останавливаясь  ни  в  Петербурге, ни в Москве, Литвинов вернулся в
свое  поместье.  Он испугался, увидав отца: до того тот похилел и опустился.
Старик   обрадовался   сыну,   насколько   может   радоваться  человек,  уже
покончивший  с  жизнью;  тотчас  сдал  ему все, сильно расстроенные, дела и,
проскрипев  еще  несколько недель, сошел с земного поприща. Литвинов остался
один  в  своем ветхом господском флигельке и с тяжелым сердцем, без надежды,
без  рвения  и  без  денег  -  начал  хозяйничать  .  Хозяйничанье  в России
невеселое,  слишком  многим  известное дело; мы не станем распространяться о
том, как солоно оно показалось Литвинову. О преобразованиях и нововведениях,
разумеется,  не  могло  быть  и  речи;  применение приобретенных за границею
сведений отодвинулось на неопределенное время; нужда заставляла перебиваться
со   дня   на  день,  соглашаться  на  всякие  уступки  -  и  вещественные и
нравственные. Новое принималось плохо, старое всякую силу потеряло; неумелый
сталкивался  с  недобросовестным;  весь поколебленный быт ходил ходуном, как
трясина  болотная,  и только одно великое слово "свобода" носилось как божий
дух   над   водами.   Терпение  требовалось  прежде  всего,  и  терпение  не
страдательное,  а  деятельное, настойчивое, не без сноровки, не без хитрости
подчас...  Литвинову,  при  душевном  его  настроении,  приходилось  вдвойне
тяжело.  Охоты  жить  в  нем оставалось мало... Откуда же было взяться охоте
хлопотать и работать?
     Но  минул  год,  за  ним  минул другой, начинался третий. Великая мысль
осуществлялась  понемногу,  переходила  в  кровь и плоть: выступил росток из
брошенного семени, и уже не растоптать его врагам - ни явным, ни тайным. Сам
Литвинов  хотя  кончил тем, что отдал большую часть земли крестьянам исполу,
т.  е.  обратился к убогому, первобытному хозяйству, однако кой в чем успел:
возобновил   фабрику,   завел   крошечную   ферму   с  пятью  вольнонаемными
работниками,-  а  перебывало  их у него целых сорок,- расплатился с главными
частными  долгами...  И  дух в нем окреп: он снова стал походить на прежнего
Литвинова.  Правда,  грустное,  глубоко  затаенное  чувство  не покидало его
никогда,  и  затих он не по летам, замкнулся в свой тесный кружок, прекратил
все  прежние  сношения... Но исчезло мертвенное равнодушие, и среди живых он
снова  двигался  и  действовал,  как живой . Исчезли также и последние следы
овладевшего  им очарования: как сквозь сон являлось ему все, что произошло в
Бадене...  А  Ирина?..  И  она  побледнела  и скрылась тоже, и только смутно
чуялось Литвинову что-то опасное под туманом, постепенно окутавшим ее образ.
О  Татьяне  изредка  доходили  вести; он знал, что она вместе с своею теткой
поселилась  в  своем  именьице, верстах в двухстах от него, живет тихо, мало
выезжает  и  почти  не  принимает гостей,- а впрочем, покойна и здорова. Вот
однажды  в  прекрасный  майский день сидел он у себя в кабинете и безучастно
перелистывал  последний  нумер  петербургского журнала; слуга вошел к нему и
доложил  о  приезде  старика-дяди.  Дядя  этот  доводился  двоюродным братом
Капитолине  Марковне  и  недавно  посетил  ее.  Он купил имение по соседству
Литвинова  и  пробирался туда. Целые сутки погостил он у своего племянника и
много  рассказывал  о  житье-бытье Татьяны. На другой день после его отъезда
Литвинов  отправил  к  ней  письмо,  первое  после  их  разлуки.  Он  просил
позволения  возобновить  хотя  письменное  знакомство  и  также желал знать,
навсегда  ли  он  должен покинуть мысль когда-нибудь с ней увидеться? Не без
волнения  ожидал  он  ответа...  ответ  пришел,  наконец. Татьяна дружелюбно
откликнулась  на его запрос."Если вам вздумается нас посетить, - так кончала
она,-  милости  просим,  приезжайте:  говорят, даже больным легче вместе,чем
порознь".Капитолина   Марковна   присоединяла   свой   поклон.   Как   дитя,
обрадовался  Литвинов;  уже  давно  и  ни  от  чего так весело не билось его
сердце.  И легко ему стало вдруг, и светло... Так точно, когда солнце встает
и разгоняет темноту ночи, легкий ветерок бежит вместе с солнечными лучами по
лицу  воскреснувшей  земли.  Весь  этот  день Литвинов все посмеивался, даже
когда   обходил   свое  хозяйство  и  отдавал  приказания.  Он  тотчас  стал
снаряжаться в дорогу, а две недели спустя он уже ехал к Татьяне.


              ХХVIII
                                    

     Ехал  он  довольно медленно, проселками, без особенных приключений: раз
только шина лопнула на заднем колесе; кузнец ее сваривал-сваривал, обругал и
ее  и  себя,  да так и бросил; к счастью, оказалось, что и с лопнувшею шиной
можно  у  нас прекрасно путешествовать, особенно по "мякенькому", то есть по
грязи.  Зато  с Литвиновым произошли две-три довольно любопытные встречи. На
одной  станции  он  застал  мировой  съезд  и  в челе его Пищалкина, который
произвел   на  него  впечатление  Солона  или  Соломона:  такою  возвышенною
мудростью  дышали его речи, с таким безграничным уважением относились к нему
и помещики и крестьяне... И по наружности Пищалкин стал походить на древнего
мудреца: волосы его на темени вылезли, а пополневшее лицо совершенно застыло
в  какое-то величавое желе уже ничем не обузданной добродетели. Он поздравил
Литвинова  с  прибытием  "в  мой  -  если  смею употребить такое амбиционное
выражение  -  собственный  уезд",  а  впрочем, тут же так и замер в припадке
благонамеренных ощущений. Одно известие он, однако, успел сообщить, а именно
о  Ворошилове. Витязь с золотой доски снова поступил на военную службу и уже
успел  прочесть  лекцию  офицерам своего полка "о буддизме" или "динамизме",
что-то  в  этом  роде...  Пищалкин  хорошенько  не помнил. На другой станции
Литвинову  долго  не закладывали лошадей; дело было на утренней зорьке, и он
задремал,  сидя  в своей коляске. Голос, показавшийся ему знакомым, разбудил
его: он раскрыл глаза...
     Господи! да не г-н ли Губарев стоит в серой куртке и отвислых  спальных
панталонах на крыльце почтовой избы и ругается?.. Нет, это не г-н Губарев...
Но какое поразительное сходство!.. Только у этого  барина  рот  еще  шире  и
зубастее, и взор понурых глаз еще свирепее, и нос крупнее.. и борода гуще, и
весь облик еще грузнее и противнее.
     - Па-адлецы, па-адлецы! - твердил он медленно и злобно, широко  разевая
свой волчий рот.- Мужичье поганое... Вот  она...  хваленая  свобода-то...  и
лошадей не достанешь... па-адлецы!
     - Па-адлецы, па-адлецы! - послышался тут другой голос за дверями, и  на
крыльце   предстал   -   тоже   в   серой   куртке   и   отвислых   спальных
панталонах,предстал на этот раз, действительно,  несомненно,  сам  настоящий
господин Губарев, Степан Николаевич Губарев.Мужичье поганое! - продолжал  он
в подражание брату (оказалось, что первый господин  был  его  старший  брат,
"тот дантист" прежней школы, который заправлял его имением).- Бить их  надо,
вот что, по мордам бить;  вот  им  какую  свободу  -  в  зубы...  Толкуют...
волостной голова !.. Я б их!.. Да где же этот мусье  Ростон?..  Чего  же  он
смотрит?.. Это его дело, дармоеда этакого... до беспокойства не доводить...
     - А я ж вам сказывал, братец,- заговорил Губарев старший, - что  он  ни
на что не годен, именно дармоед! Только вы вот  по  старой  памяти...  Мусье
Ростон, мусье Ростон!.. Где ты пропадаешь?
     - Ростон! Ростон! - закричал младший, великий Губарев .-  Да  покличьте
же его хорошенько, братец Доримедонт Николаич.
     - Я и то, братец Степан Николаич, его кличу. Мусье Ростон!
     - Вот я, вот я, вот я! - послышался торопливый голос, и из-за угла избы
выскочил - Бамбаев.
     Литвинов  так  и  ахнул.  На  злосчастном энтузиасте плачевно болталась
обтерханная   венгерка   с  прорехами  на  рукавах;  черты  его  не  то  что
переменились,  а  скривились  и  сдвинулись, перетревоженные глазки выражали
подобострастный  испуг и голодную подчиненность; но крашеные усы по-прежнему
торчали  над  пухлыми  губами. Братья Губаревы немедленно и дружно принялись
распекать его с вышины крыльца; он остановился перед ними внизу, в грязи, и,
униженно  сгорбив спину, пытался умилостивить робкою улыбочкой, и картуз мял
в  красных  пальцах,  и  ногами семенил, и бормотал, что лошади, мол, сейчас
явятся... Но братья не унимались, пока младший не вскинул наконец глазами на
Литвинова  . Узнал ли он его, стыдно ли ему стало чужого человека, только он
вдруг  повернулся  на  пятках,  по-медвежьи,  и, закусив бороду, заковылял в
станционную  избу;  братец  тотчас  умолк  и, тоже повернувшись по-медвежьи,
отправился  за  ним  вслед.  Великий  Губарев, видно, и на родине не утратил
своего влияния.
     Бамбаев побрел было за братьями... Литвинов кликнул его  по  имени.  Он
оглянулся, воззрелся и, узнав Литвинова, так и ринулся к нему с  протянутыми
руками; но, добежав до коляски, ухватился за дверцы, припал к ним  грудью  и
зарыдал в три ручья.
     - Полно, полно же, Бамбаев,- твердил  Литвинов,  наклонясь  над  ним  и
трогая его за плечо.
     Но


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |