За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



он продолжал рыдать.
     - Вот... вот... вот до чего...- бормотал он, всхлипывая .
     - Бамбаев! - загремели  братья  в  избе.  Бамбаев  приподнял  голову  и
поспешно утер слезы.
     - Здравствуй, душа моя,- прошептал он,здравствуй и  прощай!..  Слышишь,
зовут.
     - Да какими судьбами ты здесь? - спросил Литвинов,  -  и  что  все  это
значит? Я думал, они француза зовут...
     - Я у них... домовым управляющим,  дворецким,отвечал  Бамбаев  и  ткнул
пальцем в направлении избы.А во французы я попал так, для шутки. Что,  брат,
делать ! Есть ведь нечего, последнего гроша лишился, так  поневоле  в  петлю
полезешь. Не до амбиции.
     - Да давно  ли  он  в  России?  и  как  же  он  с  прежними  товарищами
разделался?
     - Э! брат! Это  теперь  все  побоку...  Погода,  вишь,  переменилась...
Суханчикову, Матрену  Кузьминишну,  просто  в  шею  прогнал.  Та  с  горя  в
Португалию уехала.
     - Как в Португалию? Что за вздор?
     - Да, брат, в Португалию, с двумя матреновцами.
     - С кем?
     - С матреновцами: люди ее партии так прозываются.
     - У Матрены Кузьминишны есть партия? И многочисленна она?
     - Да вот именно эти два человека. А он с полгода скоро будет  как  сюда
воротился. Других под сюркуп взяли, а ему ничего. В деревне с братцем живет,
и послушал бы ты теперь...
     - Бамбаев!
     -  Сейчас,  Степан  Николаич,  сейчас.  А  ты,  голубчик,  процветаешь,
наслаждаешься!  Ну и слава богу! Куда это тебя несет теперь?.. Вот не думал,
не  гадал...  Помнишь  Баден?  Эх,  было  житье!  Кстати,  Биндасова тоже ты
помнишь?  Представь, умер. В акцизные попал да подрался в трактире: ему кием
голову  и  проломили.  Да,  да,  тяжелые  подошли времена! А все же я скажу:
Русь...  экая эта Русь! Посмотри хоть на эту пару гусей: ведь в целой Европе
ничего нет подобного. Настоящие арзамасские!
     И, заплатив эту последнюю дань неистребимой  потребности  восторгаться,
Бамбаев побежал в станционную избу, где опять и не без  некоторых  загвоздок
произносилось его имя.
     К концу того же дня Литвинов подъезжал к Татьяниной деревне. Домик, где
жила бывшая его невеста, стоял  на  холме,  над  небольшой  речкой,  посреди
недавно разведенного сада. Домик тоже был новенький, только что построенный,
и далеко виднелся через речку и поле. Литвинову он открылся версты за две  с
своим острым мезонином и рядом окошек, ярко рдевших на вечернем солнце.  Уже
с последней станции он чувствовал тайную тревогу;  но  тут  просто  смятение
овладело им,  смятение  радостное,  не  без  некоторого  страха.  "Как  меня
встретят, - думал он,- как я предстану? эх. Чтобы чем-нибудь развлечься,  он
заговорил с ямщиком, степенным мужиком с  седою  бородой,  который,  однако,
взял с него за тридцать верст, тогда как и двадцати пяти не было. Он спросил
его: знает ли он Шестовых помещиц?
     - Шестовых-то? Как не знать! Барыни добрые, что толковать! Нашего брата
тоже  лечат.  Верно говорю. Лекарки! К ним со всего округа ходят. Право. Так
и ползут. Как кто, например, заболел, или порезался, или что, сей час к ним,
и  они  сей  час  примочку там, порошки или флястырь - и ничего, помогает. А
благодарность  представлять  не моги; мы, говорят, на это не согласны; мы не
за деньги. Школу тоже завели... Ну, да это статья пустая!
     Пока ямщик рассказывал,  Литвинов  не  спускал  глаз  с  домика...  Вот
женщина в белом вышла на балкон, постояла, постояла и скрылась... "Уж не она
ли?" Сердце так и подпрыгнуло в нем.  "Скорей!  скорей!"  -  крикнул  он  на
ямщика: тот погнал лошадей. Еще несколько мгновений... и коляска вкатилась в
раскрытые ворота... А на крыльце уже стояла Капитолина Марковна и,  вся  вне
себя, хлопая в ладоши, кричала: "Я узнала, я  первая  узнала!  Это  он!  это
он!.. Я узнала!"
     Литвинов выскочил из  коляски,  не  дав  подбежавшему  казачку  открыть
дверцы, и, торопливо  обняв  Капитолину  Марковну,  бросился  в  дом,  через
переднюю, в  залу...  Перед  ним,  вся  застыдившись,  стояла  Татьяна.  Она
взглянула на него своими добрыми, ласковыми глазами (она несколько похудела,
но это шло к ней) и подала ему руку. Но он не взял руки, он упал  перед  ней
на колени. Она никак этого не ожидала и не знала, что сказать, что делать...
Слезы выступили у ней на  глаза.  Испугалась  она,  а  все  лицо  расцветало
радостью... "Григорий Михайлыч, что  это,  Григорий  Михайлыч?"  -  говорила
она... а он продолжал лобызать край ее одежды... и с  умилением  вспомнилось
ему, как он в Бадене так же лежал перед ней  на  коленях...  Но  тогда  -  и
теперь !
     - Таня,- твердил он,- Таня, ты меня простила, Таня?
     - Тетя, тетя, что ж это? - обратилась  Татьяна  к  вошедшей  Капитолине
Марковне.
     - Не мешай, не мешай ему, Таня,-  отвечала  добрая  старушка,-  видишь:
повинную голову принес.

     Однако пора кончить; да и  прибавлять  нечего;  читатель  догадается  и
сам... Но что ж Ирина?
     Она все так же прелестна, несмотря на свои тридцать лет;  молодые  люди
влюбляются в нее без счета и влюблялись бы еще более, если б... если б...
     Читатель,  не угодно ли вам перенестись с нами на несколько мгновений в
Петербург, в одно из первых тамошних зданий? Смотрите: перед вами просторный
покой,  убранный  не  скажем  богато  -  это выражение слишком низменно,- но
важно,   представительно,   внушительно.   Чувствуете  ли  вы  некий  трепет
подобострастия?  Знайте  же: вы вступили в храм, в храм, посвященный высшему
приличию,  любвеобильной  добродетели,  словом:  неземному. Какая-то тайная,
действительная  тайная  тишина  вас  объемлет. Бархатные портьерки у дверей,
бархатные  занавески  у  окон,  пухлый,  рыхлый  ковер  на  полу, все как бы
предназначено  и приспособлено к укрощению, к смягчению всяких грубых звуков
и  сильных  ощущений.  Тщательно завешанные лампы внушают степенные чувства;
благопристойный запах разлит в спертом воздухе, самый самовар на столе шипит
сдержанно  и  скромно.  Хозяйка  дома,  особа  важная  в петербургском мире,
говорит  чуть  слышно; она всегда говорит так, как будто в комнате находится
трудный, почти умирающий больной; другие дамы, в подражание ей, едва шепчут;
а  сестра  ее, разливающая чай, уже совсем беззвучно шевелит губами, так что
сидящий  перед  ней молодой человек, случайно попавший в храм приличия, даже
недоумевает,  чего  она  от  него  хочет?  а  она в шестой раз шелестит ему:
"Vоulez-vous  une  tasse  de  the"? По углам виднеются молодые благообразные
мужчины:  тихое  искательство  светится в их взорах; безмятежно тихо, хотя и
вкрадчиво,  выражение  их  лиц;  множество знаков отличия тихо мерцает на их
грудях.  Беседа  ведется  тоже  тихая;  касается  она  предметов  духовных и
патриотических,  "Таинственной  капли"  Ф.  Н.  Глинки,  миссий  на Востоке,
монастырей  и  братчиков  в  Белоруссии.  Изредка, глухо выступая по мягкому
ковру,  проходят  ливрейные  лакеи;  громадные  их икры, облеченные в тесные
шелковые   чулки,   безмолвно  вздрагивают  при  каждом  шаге;  почтительное
трепетание  дюжих  мышц  только  усугубляет  общее  впечатление  благолепия,
благонамеренности, благоговения... Это храм! это храм!
     - Видели вы сегодня госпожу Ратмирову? - коротко спрашивает одна особа.
     -  Я  встретила ее сегодня у Lisе,- отвечает эоловою арфой хозяйка,-мне
жаль ее... У ней ум озлобленный... elle n'a pas la foi.
     -  Да,  да,-  повторяет  особа...  - это, помнится, Петр Иваныч про нее
сказал, и очень верно сказал, qu'elle a... qu'ella a l' озлобленный ум.
     -  Еlle  n'a  pas  la  foi,-  испаряется,  как  дым  кадильный,   голос
хозяйки.С'est une ame egaree. У ней озлобленный ум.
     - У ней озлобленный ум,- повторяет одними губами сестра.
     И вот отчего молодые люди не все сплошь влюбляются в  Ирину...  Они  ее
боятся... они боятся ее "озлобленного ума". Такая составилась о ней  ходячая
фраза; в этой фразе, как во всякой  фразе,  есть  доля  истины.  И  не  одни
молодые люди ее боятся; ее боятся и взрослые, и высокопоставленные  лица,  и
даже особы. Никто не умеет так верно и тонко подметить  смешную  или  мелкую
сторону характера, никому не дано так безжалостно заклеймить ее незабываемым
словом... И тем больнее жжется это слово, что исходит оно  из  благоухающих,
прекрасных уст... Трудно сказать, что происходит в этой душе: но в толпе  ее
обожателей молва ни за кем не признает названия избранника.
     Муж  Ирины  быстро  подвигается  на  том  пути,  который  у   французов
называется путем почестей. Тучный генерал обскакивает  его;  снисходительный
остается сзади . И в том же городе, где проживает  Ирина,  проживает  и  наш
приятель, Созонт Потугин: он редко с ней видится, и нет  для  нее  особенной
надобности поддерживать с ним связь...  Та  девочка,  которую  поручили  его
попечениям, недавно умерла.


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |