За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



и  он
сам весьма почтительно обходился с самим собою,  как  с  существом,  истинно
достойным уважения. Пришло несколько офицерчиков, выскочивших на коротенький
отпуск в Европу и обрадовавшихся случаю, конечно, осторожно и не выпуская из
головы задней мысли о полковом командире, побаловаться с умными  и  немножко
даже опасными людьми; прибежали двое жиденьких студентиков из Гейдельберга -
один все презрительно оглядывался, другой хохотал  судорожно...  обоим  было
очень неловко; вслед за ними втерся французик, так называемый  п'  ти  женом
грязненький, бедненький, глупенький... он славился между своими  товарищами,
коммивояжерами, тем, что в него влюблялись русские графини, сам же он больше
помышлял о даровом ужине; явился, наконец, Тит Биндасов, с виду шумный бурш,
а в сущности, кулак и выжига, по речам террорист, по призванию  квартальный,
друг российских купчих и парижских лореток, лысый, беззубый, пьяный;  явился
он весьма красный и дрянной, уверяя, что  спустил  последнюю  копейку  этому
"шельмецу Беназету", а на деле он выиграл шестнадцать гульденов...
     Словом,  много  набралось  народу.  Замечательно, поистине замечательно
было  то  уважение,  с  которым  все  посетители  обращались  к Губареву как
наставнику  или  главе;они  излагали  ему свои сомнения, повергали их на его
суд;  а  он  отвечал...  мычанием,  подергиванием бороды, вращением глаз или
отрывочными,  незначительными  словами,  которые тотчас же подхватывались на
лету,  как  изречения самой высокой мудрости. Сам Губарев редко вмешивался в
прения;  зато  другие усердно надсаживали грудь. Случалось не раз, что трое,
четверо  кричали  вместе  в  течение  десяти  минут,  и  все были довольны и
понимали.  Беседа продолжалась за полночь и отличалась, как водится, обилием
и  разнообразием  предметов.  Суханчикова  говорила о Гарибальди, о каком-то
Карле Ивановиче, которого высекли его собственные дворовые, о Наполеоне III,
о  женском труде, о купце Плескачеве, заведомо уморившем двенадцать работниц
и  получившем  за  это  медаль  с  надписью "за полезное", о пролетариате, о
грузинском  князе  Чукчеулидзеве, застрелившем жену из пушки, и о будущности
России;  Пищалкин  говорил  тоже  о будущности России, об откупе, о значении
национальностей  и  о  том, что он больше всего ненавидит пошлое; Ворошилова
вдруг  прорвало:  единым  духом,  чуть  не  захлебываясь, он назвал Дрепера,
Фирхова,  г-на Шелгунова, Биша, Гельмгольца, Стара, Стура, Реймонта, Иоганна
Миллера - физиолога, Иоганна Миллера - историка, очевидно смешивая их, Тэна,
Ренана,  г-на  Щапова,  а  потом  Томаса Наша, Пиля, Грина... "Это что же за
птицы?"  -  с  изумлением  пробормотал  Бамбаев.  "Предшественники Шекспира,
относящиеся к нему, как отроги Альп к Монблану!" - хлестко отвечал Ворошилов
и  также  коснулся  будущности  России.  Бамбаев тоже поговорил о будущности
России и даже расписал ее в радужных красках, но в особенный восторг привела
его  мысль  о  русской  музыке,  в которой он видел что-то "ух! большое" и в
доказательство  затянул романс Варламова, но скоро был прерван общим криком,
что:  "он,  мол,  поет  Мiserere  из  "Траватора"  и  прескверно поет". Один
офицерчик  под  шумок  ругнул  русскую  литературу,  другой привел стишки из
"Искры",  а  Тит  Биндасов  поступил  еще  проще:  объявил, что всем бы этим
мошенникам  зубы  надо  повышибать  -  и  баста! не определяя, впрочем, кто,
собственно,  были  эти  мошенники.  Дым  от сигар стоял удушливый; всем было
жарко  и  томно,  все  охрипли,  у  всех  глаза посоловели, пот лил градом с
каждого  лица. Бутылки холодного пива появлялись и опоражнивались мгновенно.
"Что бишь я такое говорил?" - твердил один; "Да с кем же я сейчас спорил и о
чем?"  -  спрашивал  другой.  И  среди  всего этого гама и чада, по-прежнему
переваливаясь  и  шевеля  в  бороде,  без  устали  расхаживал  Губарев  и то
прислушивался,  приникая  ухом, к чьему-нибудь рассуждению, то вставлял свое
слово, и всякий невольно чувствовал, что он-то, Губарев, всему матка и есть,
что он здесь и хозяин, и первенствующее лицо...
     У  Литвинова  часам  к  десяти  сильно  разболелась  голова,  и он ушел
потихоньку  и незаметно, воспользовавшись усиленным взрывом всеобщего крика:
Суханчикова  вспомнила  новую несправедливость князя Барнаулова - чуть ли не
приказал  он  кому-то  ухо откусить. Свежий ночной воздух ласково прильнул к
воспаленному лицу Литвинова, влился пахучею струей в его засохшие губы. "Что
это,-  думал  он,  идя по темной аллее, - при чем это я присутствовал? Зачем
они  собрались?  Зачем  кричали,  бранились, из кожи лезли? К чему все это?"
Литвинов  пожал  плечами  и  отправился к Веберу, взял газету и спросил себе
мороженого.  В  газете  толковалось о римском вопросе, а мороженое оказалось
скверным.  Он  уже собирался идти домой, как вдруг к нему подошел незнакомый
человек  в  шляпе  с  широкими  полями  и,  проговорив  по-русски: "Я вас не
беспокою?"  -  присел  за  его  столик.  Тут  только  Литвинов,  вглядевшись
попристальнее  в  незнакомца,узнал  в  нем  того плотного господина, который
забился  в  уголок  у Губарева и с таким вниманием окинул его глазами, когда
речь  зашла  о политических убеждениях. В течение всего вечера господин этот
не  разевал  рта,  а теперь, подсев к Литвинову и сняв шляпу, глядел на него
дружелюбным и несколько смущенным взглядом.


                 V
                                      

     - Господин Губарев, у которого я имел удовольствие вас видеть сегодня,-
начал он,- меня вам не отрекомендовал; так уж, если вы позволите, я сам себя
рекомендую:  Потугин,  отставной  надворный  советник, служил в министерстве
финансов,  в Санкт-Петербурге. Надеюсь,что вы не найдете странным...я вообще
не имею привычки так внезапно знакомиться... но с вами...
     Тут  Потугин  замялся  и  попросил  кельнера   принести   ему   рюмочку
киршвассера. "Для храбрости",- прибавил он с улыбкой.
     Литвинов с удвоенным вниманием посмотрел на это последнее изо всех  тех
новых лиц, с которыми ему в тот  день  пришлось  столкнуться,  и  тотчас  же
подумал: "Этот не то, что те".
     Действительно, не то. Пред ним сидел, перебирая по краю  стола  тонкими
ручками, человек широкоплечий, с просторным туловищем на коротких  ногах,  с
понурою курчавою головой, с очень умными и  очень  печальными  глазками  под
густыми бровями, с крупным правильным ртом, нехорошими зубами  и  тем  чисто
русским  носом,  которому  присвоено  название  картофеля;  человек  с  виду
неловкий и даже диковатый, но  уже,  наверное,  недюжинный  .  Одет  он  был
небрежно: старомодный сюртук сидел  на  нем  мешком,  и  галстук  сбился  на
сторону. Его  внезапная  доверчивость  не  только  не  показалась  Литвинову
назойливостью, но, напротив, втайне ему польстила: нельзя  было  не  видеть,
что за этим человеком не водилось привычки навязываться незнакомым. Странное
впечатление произвел он на Литвинова: он  возбуждал  в  нем  и  уважение,  и
сочувствие, и какое-то невольное сожаление.
     - Так я не беспокою вас? - повторил он мягким, немного сиплым и  слабым
голосом, который как нельзя лучше шел ко всей его фигуре.
     - Помилуйте,- возразил Литвинов,- я, напротив, очень рад.
     -  В самом деле? Ну, так и я рад. Я слышал об вас много; я знаю, чем вы
занимаетесь  и  какие  ваши  намерения.  Дело  хорошее.  То-то  вы и молчали
сегодня.
     - Да и вы, кажется, говорили мало,- заметил Литвинов.
     Потугин вздохнул.
     - Другие уж больно много рассуждали-с. Я слушал. Ну что,- прибавил  он,
помолчав немного и как-то  забавно  уставив  брови,-  понравилось  вам  наше
Вавилонское столпотворение?
     - Именно столпотворение.Вы прекрасно сказали.Мне все хотелось  спросить
у этих господ, из чего они так хлопочут ?
     Потугин опять вздохнул.
     -  В том-то и штука что они и сами этого не ведают-с. В прежние времена
про  них  бы  так  выразились:  "Они, мол, слепые орудия высших целей; ну, а
теперь  мы  употребляем более резкие эпитеты. И заметьте, что, собственно, я
нисколько не намерен обвинять их; скажу более, они все... то есть почти все,
прекрасные  люди.  Про  госпожу  Суханчикову я, например, наверно знаю очень
много  хорошего:  она  последние свои деньги отдала двум бедным племянницам.
Положим,тут  действовало  желание  пощеголять, порисоваться, но согласитесь,
замечательное самоотвержение в женщине, которая сама небогата! Про господина
Пищалкина  и  говорить  нечего;  ему  непременно, со временем, крестьяне его
участка  поднесут  серебряный  кубок  в виде арбуза, а может быть, и икону с
изображением  его ангела, и хотя он им скажет в своей благодарственной речи,
что  он  не  заслуживает  подобной  чести,но  это  он неправду скажет: он ее
заслуживает.У  господина Бамбаева, вашего приятеля, сердце чудное; правда, у
него, как у поэта Языкова, который, говорят, воспевал разгул, сидя за книгой
и  кушая  воду,-  восторг,  собственно,  ни  на что не обращенный, но все же
восторг;  и  господин  Ворошилов тоже добрейший; он, как все люди его школы,
люди  золотой  доски,  точно  на ординарцы прислан к науке, к цивилизации, и
даже  молчит фразисто, но он еще так молод! Да, да, все это люди отличные, а
в  результате  ничего не выходит; припасы первый сорт, а блюдо хоть в рот не
бери.
     Литвинов  с  возрастающим  удивлением  слушал Потугина: все приемы, все
обороты  его неторопливой, но самоуверенной речи изобличали и уменье и охоту
говорить.  Потугин,  точно,  и  любил  и  умел  говорить; но как человек, из
которого  жизнь  уже  успела  повытравить  самолюбие,  он  с  философическим
спокойствием ждал случая, встречи по сердцу.
     -  Да, да,- начал он снова, с особым, ему свойственным, не болезненным,
но  унылым  юмором,- это все очень, странно-с. И вот еще что прошу заметить.
Сойдется,  например,  десять  англичан,  они  тотчас  заговорят  о подводном
телеграфе, о налоге на бумагу, о способе выделывать, крысьи шкуры, то есть о
чем-нибудь     положительном,     определенном;сойдется    десять    немцев,
ну,тут,разумеется,  Шлезвиг-Гольштейн  и  единство Германии явятся на сцену;
десять  французов  сойдется,  беседа неизбежно коснется "клубнички", как они
там  ни  виляй;  а  сойдется десять русских, мгновенно возникает вопрос,- вы
имели  случай  сегодня  в  том  убедиться,-  вопрос о значении, о будущности
России,  да  в  таких общих чертах, от яиц Леды,бездоказательно, безвыходно.
Жуют,  жуют  они  этот несчастный вопрос, словно дети кусок гуммиластика: ни
соку,  ни толку. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу.
Экая  притча, подумаешь! Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад,- а гнил! И
хоть  бы  мы действительно его презирали,- продолжал Потугин,- а то ведь это
все  фраза  и ложь. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим,
то  есть,  в сущности, мнением парижских лоботрясов. У меня есть знакомый, и
хороший,  кажется, человек, отец семейства, уже немолодой; так тот несколько
дней  в  унынии находился оттого, что в парижском ресторане спросил себе une
portion  de  biftek aux pommes de terre, а настоящий француз тут же крикнул:
"Garcon!biftek  pommes!" Сгорел мой приятель от стыда! И потом везде кричал:
"Вiftek   pommes!"   -   и   других  учил.  Самые  даже  лоретки  удивляются
благоговейному  трепету,  с  которым  наши  молодые  степняки  входят  в  их
позорную  гостиную...  боже  мой!  думают  они,ведь это где я? У самой Аnnah
deslions!!
     -  Скажите,  пожалуйста,-  спросил  Литвинов,-  чему  вы   приписываете
несомненное влияние Губарева на  всех  его  окружающих?  Не  дарованиям, 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |