За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



с
ненавистью.
     - Байроновщина,- перебил Литвинов,- романтизм тридцатых годов.
     -  Вы ошибаетесь, извините-с; первый указал на подобное смешение чувств
Катулл, римский поэт Катулл две тысячи лет тому назад. Я это у него вычитал,
потому  что  несколько  знаю  по-латыни,  вследствие  моего,  если  смею так
выразиться, духовного происхождения. Да-с; я и люблю и ненавижу свою Россию,
свою  странную,  милую,  скверную,  дорогую родину. Я теперь вот ее покинул:
нужно  было  проветриться  немного после двадцатилетнего сидения за казенным
столом,  в  казенном  здании;  я покинул Россию, и здесь мне очень приятно и
весело;  но  я скоро назад поеду, я это чувствую. Хороша садовая земля... да
не расти на ней морошке!
     -  Вам весело, вам приятно, и мне здесь хорошо, - сказал Литвинов,- и я
сюда  учиться  приехал;  но  это  не  мешает мне видеть хоть бы вот подобные
штучки...- Он указал на двух проходивших лореток, около которых кривлялось и
картавило  несколько  членов Жокей-клуба, и на игорную залу, набитую битком,
несмотря на позднее время дня.
     -  Да  кто  же  вам  сказал, что и я слеп на это? - подхватил Потугин.-
Только,  извините меня, ваше замечание напоминает мне торжествующие указания
наших  несчастных  журнальцев  во  время  Крымской  кампании  на  недостатки
английского военного управления, разоблаченные "Тэймсом". Я сам не оптимист,
и  все человеческое, вся наша жизнь, вся эта комедия с трагическим концом не
представляется  мне  в  розовом свете; но зачем навязывать именно Западу то,
что, быть может, коренится в самой нашей человеческой сути? Этот игорный дом
безобразен,  точно;  ну, а доморощенное наше шулерство небось красивее? Нет,
любезнейший Григорий Михайлович, будемте посмирнее да потише: хороший ученик
видит  ошибки  своего  учителя,  но  молчит о них почтительно; ибо самые эти
ошибки  служат  ему  в  пользу  и  наставляют его на прямой путь. А если вам
непременно хочется почесать зубки насчет гнилого Запада, то вот бежит рысцой
князь Коко;он, вероятно, спустил в четверть часа за зеленым столом трудовой,
вымученный оброк полутораста семейств, нервы его раздражены, притом я видел,
он  сегодня  у  Маркса  перелистывал  брошюру  Вельйо...  Отличный вам будет
собеседник!
     -  Да  позвольте,  позвольте,-  поспешно проговорил Литвинов, видя, что
Потугин приподнимается с места.- Я князя Коко знаю очень мало и, уж конечно,
предпочитаю беседу с вами...
     - Очень вам благодарен,- перебил его Потугин, вставая и раскланиваясь,-
но я уже так-таки многонько беседовал с вами, то есть, собственно, говорил я
один,  а  вы,  вероятно,  сами  по себе заметили, что человеку всегда как-то
совестно  и  неловко  становится,  когда он много наговорит - один. Особенно
так, с первого раза: вот, мол, я каков, посмотри! До приятного свиданья... А
я, повторяю, очень рад моему знакомству с вами.
     - Да постойте, Созонт Иваныч, скажите, по крайней мере, где вы живете и
долго ли здесь намерены остаться?
     Потугина как будто слегка покоробило.
     - С неделю я еще останусь в Бадене, а впрочем, мы можем  сходиться  вот
тут, у Вебера или у Маркса. А не то я к вам зайду.
     - Все-таки мне нужно знать ваш адрес.
     - Да. Но вот что: я не один.
     - Вы женаты? - внезапно спросил Литвинов.
     - Нет, помилуйте...  зачем  так  несообразно  говорить?..  Но  со  мной
девица.
     - А! - с вежливою ужимкой,  как  бы  извиняясь,  промолвил  Литвинов  и
потупил глаза.
     - Ей всего шесть лет,- продолжал Потугин.-  Она  сирота...  дочь  одной
дамы... одной моей хорошей знакомой. Уж  мы  лучше  будем  сходиться  здесь.
Прощайте-с.
     Он нахлобучил шляпу на свою курчавую голову и быстро удалился, мелькнув
раза два под газовыми рожками, довольно скупо освещающими дорогу, ведущую  к
Лихтенталевской аллее.


                 VI
                                      

     "Странный человек! - думал Литвинов, направляясь к гостинице, в которой
остановился.-  Странный  человек!  Надо будет отыскать его". Он вошел в свою
комнату: письмо на столе бросилось ему в глаза. "А! от Тани!" - подумал он и
заранее  обрадовался;  но  письмо  было из деревни, от отца. Литвинов сломил
крупную  гербовую  печать  и принялся было читать...Сильный,очень приятный и
знакомый  запах  поразил  его.  Он оглянулся и увидел на окне в стакане воды
большой  букет свежих гелиотропов. Литвинов нагнулся к ним не без удивления,
потрогал  их,  понюхал  ...  Что-то как будто вспомнилось ему, что-то весьма
отдаленное...  но  что  именно,  он  не  мог  придумать. Он позвонил слугу и
спросил его: откуда взялись эти цветы?
     Слуга  отвечал,  что  их принесла дама, которая не хотела назваться, но
сказала,  что  он,  мол,  "герр Злуитенгоф", по самым этим цветам непременно
должен   догадаться,  кто  она  такая.  Литвинову  опять  как  будто  что-то
вспомнилось  ...  Он  спросил  у  слуги:  какой  наружности была дама? Слуга
объяснил,  что  она  была  высокого роста и прекрасно одета, а на лице имела
вуаль.
     - Вероятно, русская графиня,- прибавил он.
     - Почему вы так полагаете? - спросил Литвинов.
     - Она мне дала два гульдена,- ответил слуга и осклабился.
     Литвинов услал его и долго потом стоял в раздумье перед окном; наконец,
однако, махнул рукой и снова принялся за письмо из деревни. Отец  изливал  в
нем свои обычные жалобы, уверял, что хлеба никто даже даром  не  берет,  что
люди вышли вовсе из повиновения и что, вероятно, скоро наступит конец света.
"Вообрази ты  себе,-  писал  он  между  прочим,-  последнего  моего  кучера,
калмычонка, помнишь? испортили, и непременно так  бы  и  пропал  человек,  и
ездить было бы не с кем, да, спасибо, добрые люди надоумили  и  посоветовали
отослать больного в Рязань к священнику, известному мастеру против порчи;  и
лечение  действительно  удалось  как  нельзя  лучше,  в  подтверждение  чего
прилагаю письмо самого  батюшки,  яко  документ".  Литвинов  с  любопытством
пробежал этот документ. В нем обозначалось, что  "дворовый  человек  Никанор
Дмитриев был одержим болезнию,  по  медицинской  части  недоступною;  и  эта
болезнь зависящая от злых людей;  а  причиной  он  сам,  Никанор,  ибо  свое
обещание перед некою девицей не сполнил, а потому она  через  людей  сделала
его никуда не способным, и если б не я в этих обстоятельствах объявился  ему
помощником, то он должен был совершенно погибнуть, как червь  капустная;  но
аз, надеясь на всевидящее око, сделался ему подпорой в его жизни;  а  как  я
оное совершил, сне есть тайна; а ваше благородие  прошу,  чтоб  оной  девице
впредь такими злыми качествами не заниматься и даже пригрозить не мешает,  а
то она опять может над ним злодействовать" .  Задумался  Литвинов  над  этим
документом; повеяло на  него  степною  глубью,  слепым  мраком  заплесневшей
жизни, и чудно показалось ему, что он прочел это  письмо  именно  в  Бадене.
Между тем полночь уже давно пробила; Литвинов лег в постель и задул свечу.
     Но  он  не  мог  заснуть: виденные им лица, слышанные им речи то и дело
вертелись  и  кружились,  странно  сплетаясь  и  путаясь  в  его горячей, от
табачного  дыма  разболевшейся  голове.  То  чудилось ему мычанье Губарева и
представлялись его вниз устремленные глаза с их тупым и упрямым взглядом; то
вдруг  эти  самые  глаза  разгорались  и  прыгали, и он узнавал Суханчикову,
слышал  ее трескучий голос и невольно, шепотом, повторял за нею: "Дала, дала
пощечину";  то  выдвигалась  перед  ним  нескладная  фигура Потугина, и он в
десятый,  в  двадцатый  раз  припоминал каждое его слово; то, как куколка из
табакерки, выскакивал Ворошилов в своем общелкнутом пальто, сидевшем на нем,
как  новый  мундирчик, и Пищалкин мудро и важно кивал отлично выстриженною и
действительно  благонамеренною  головой;  а там Биндасов гаркал и ругался, и
Бамбаев   восторгался   слезливо...  А  главное:  этот  запах,  неотступный,
неотвязный,  сладкий,  тяжелый  запах  не  давал  ему покоя, и все сильней и
сильней  разливался  в темноте, и все настойчивее напоминал ему что-то, чего
он  никак  уловить  не  мог...  Литвинову  пришло в голову, что запах цветов
вреден  для  здоровья ночью в спальне, и он встал, ощупью добрел до букета и
вынес  его  в  соседнюю  комнату; но и оттуда проникал к нему в подушку, под
одеяло,  томительный запах, и он тоскливо переворачивался с боку на бок. Уже
лихорадка  начинала  подкрадываться  к  нему;  уже священник, "мастер против
порчи",  два раза в виде очень прыткого зайца с бородой и косичкой перебежал
ему  дорогу,  и, сидя в огромном генеральском султане, как в кусте, соловьем
защелкал  над  ним  Ворошилов...  как  вдруг  он  приподнялся  с  постели и,
всплеснув руками, воскликнул: "Неужели она, не может быть!"
     Но для того,  чтоб  объяснить  это  восклицание  Литвинова,  мы  должны
попросить снисходительного  читателя  вернуться  с  нами  за  несколько  лет
назад...


                 VII
                                     

     В  начале  пятидесятых  годов  проживало  в Москве, в весьма стесненных
обстоятельствах,   чуть  не  в  бедности,  многочисленное  семейство  князей
Осининых.  То  были  настоящие, не татаро-грузинские, а чистокровные князья,
Рюриковичи; имя их часто встречается в наших летописях при первых московских
великих  князьях, русской земли собирателях; они владели обширными вотчинами
и  многими  поместьями,  неоднократно  были  жалованы  за  "работы и кровь и
увечья",  заседали  в  думе боярской, один из них даже писался с "вичем"; но
попали  в  опалу  по вражьему наговору в "ведунстве и кореньях"; их разорили
"странно  и всеконечно", отобрали у них честь, сослали их в места заглазные;
рухнули  Осинины  и  уже  не  справились, не вошли снова в силу; опалу с них
сняли со временем и даже "московский дворишко" и "рухлядишку" возвратили, но
ничто  не помогло. Забеднял, "захудал" их род - не поднялся ни при Петре, ни
при  Екатерине  и,  все мельчая и понижаясь, считал уже частных управляющих,
начальников  винных  контор и квартальных надзирателей в числе своих членов.
Семейство  Осининых,  о  котором  у нас зашла речь, состояло из мужа, жены и
пяти  человек  детей.  Проживало  оно около Собачьей площадки, в одноэтажном
деревянном  домике,  с  полосатым  парадным  крылечком  на  улицу,  зелеными
львами на воротах и прочими дворянскими затеями, и едва-едва сводило концы с
концами,  должая  в  овощную лавочку и частенько сидя без дров и без свеч по
зимам.  Сам  князь был человек вялый и глуповатый, некогда красавец и франт,
но совершенно опустившийся; ему, не столько из уважения к его имени, сколько
из   внимания   к  его  жене,  бывшей  фрейлине,  дали  одно  из  московских
старозаветных мест с небольшим жалованьем, мудреным названием и безо всякого
дела;  он ни во что не вмешивался и только курил с утра до вечера, не выходя
из   шлафрока   и   тяжело  вздыхая.  Супруга  его  была  женщина  больная и
озлобленная, постоянно озабоченная хозяйственными дрязгами, помещением детей
в  казенные  заведения и поддержкой петербургских связей; она никак не могла
свыкнуться с своим положением и удалением от двора.
     Отец  Литвинова,  в  бытность  свою в Москве, познакомился с Осиниными,
имел  случай  оказать  им  некоторые  услуги,  дал  им однажды рублей триста
взаймы;  и сын его, будучи студентом, часто к ним наведывался, кстати ж, его
квартира  находилась  не  в  дальнем  расстоянии  от их дома. Но не близость
соседства привлекала его, не плохие удобства их образа жизни его соблазняли:
он  стал  часто  посещать Осининых с тех пор, как влюбился в их старшую дочь
Ирину.
     Ей  минуло  тогда 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |