За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



семнадцать  лет;  она  только что оставила институт,
откуда  мать  ее взяла по неприятности с начальницей. Неприятность произошла
от  того,  что Ирина должна была произнести на публичиом акте приветственные
стихи попечителю на французском языке, а перед самым актом ее сменила другая
девица,  дочь  очень  богатого  откупщика.  Княгиня не могла переварить этот
афронт;  да и сама Ирина не простила начальнице ее несправедливости; она уже
заранее  мечтала  о  том, как на виду всех, привлекая всеобщее внимание, она
встанет,  скажет  свою  речь, и как Москва потом заговорит о ней... И точно:
Москва,  вероятно,  заговорила  бы  об  Ирине.  Это  была  девушка  высокая,
стройная, с несколько впалою грудью и молодыми узкими плечами, с редкою в ее
лета бледно-матовою кожей, чистою и гладкою как фарфор, с густыми белокурыми
волосами;  их темные пряди оригинально перемежались другими, светлыми. Черты
ее   лица,  изящно,  почти  изысканно  правильные,  не  вполне  утратили  то
простодушное   выражение,   которое   свойственно   первой  молодости;  но в
медлительных  наклонениях  ее красивой шейки, в улыбке, не то рассеянной, не
то  усталой,  сказывалась  нервическая  барышня, а в самом рисунке этих чуть
улыбавшихся,  тонких губ, этого небольшого, орлиного, несколько сжатого носа
было что-то своевольное и страстное, что-то опасное и для других, и для нее.
Поразительны,   истинно   поразительны   были   ее   глаза,  исчернасерые, с
зеленоватыми  отливами,  с  поволокой,  длинные, как у египетских божеств, с
лучистыми  ресницами и смелым взмахом бровей. Странное выражение было у этих
глаз:  они  как  будто  глядели, внимательно и задумчиво глядели из какой-то
неведомой  глубины  и дали. В институте Ирина слыла за одну из лучших учениц
по  уму  и  способностям,  но  с  характером непостоянным, властолюбивым и с
бедовою  головой;  одна  классная  дама  напророчила  ей,  что ее страсти ее
погубят  -  "Vos  passions  vous  perdront";  зато  другая  классная дама ее
преследовала за холодность и бесчувственность и называла ее "une jeune fille
sans  coeur"  . Подруги Ирины находили ее гордою и скрытною, братья и сестры
ее  побаивались,  мать ей не доверяла, а отцу становилось неловко, когда она
устремляла  на  него свои таинственные глаза; но и отцу и матери она внушала
чувство  невольного  уважения  не  в силу своих качеств, а в силу особенных,
неясных ожиданий, которые она в них возбуждала, бог ведает почему.
     - Вот ты увидишь, Прасковья Даниловна,- сказал  однажды  старый  князь,
вынимая чубук изо рта,Аринка то нас еще вывезет.
     Княгиня рассердилась и  сказала  мужу,  что  у  него  "des  expressions
insupportables" , но потом задумалась и повторила сквозь зубы:
     - Да... и хорошо бы нас вывезти.
     Ирина пользовалась почти неограниченною свободою в  родительском  доме;
ее не баловали, даже немного чуждались ее, но  и  не  прекословили  ей:  она
только того и хотела... Бывало, при какой-нибудь  уже  слишком  унизительной
сцене: лавочник ли придет и станет кричать на весь двор, что ему уж  надоело
таскаться за своими же  деньгами,  собственные  ли  люди  примутся  в  глаза
бранить своих господ, что вы, мол, за князья, коли сами  с  голоду  в  кулак
свищете,- Ирина даже бровью не  пошевельнет  и  сидит  неподвижно,  со  злою
улыбкою на сумрачном лице; а родителям  ее  одна  эта  улыбка  горше  всяких
упреков, и чувствуют они себя виноватыми, без  вины  виноватыми  перед  этим
существом,  которому  как  будто  с  самого  рождения  дано  было  право  на
богатство, на роскошь, на поклонение.
     Литвинов  влюбился  в  Ирину,  как только увидал ее (он был всего тремя
годами старше ее), и долгое время не мог добиться не только взаимности, но и
внимания.  На ее обращении с ним лежал даже отпечаток какой-то враждебности;
точно  он  обидел ее и она глубоко затаила обиду, а простить ее не могла. Он
был  слишком  молод и скромен в то время, чтобы понять, что могло скрываться
под  этою враждебною, почти презрительною суровостью. Бывало, забыв лекции и
тетради,  сидит  он  в невеселой гостиной осининского дома, сидит и украдкой
смотрит на Ирину: сердце в нем медленно и горестно тает и давит ему грудь; а
она  как  будто  сердится, как будто скучает, встанет, пройдется по комнате,
холодно посмотрит на него, как на стол или на стул, пожмет плечом и скрестит
руки;  или  в течение целого вечера, даже разговаривая с Литвиновым, нарочно
ни  разу  не взглянет на него, как бы отказывая ему и в этой милостыне; или,
наконец, возьмет книжку и уставится в нее, не читая, хмурится и кусает губы,
а  не то вдруг громко спросит у отца или у брата: как по-немецки "терпение"?
Он  попытался  вырваться  из заколдованного круга, в котором мучился и бился
безустанно, как птица, попавшая в западню; он отлучился на неделю из Москвы.
Чуть не сошед с ума от тоски и скуки, весь исхудалый, больной, вернулся он к
Осининым...  Странное  дело! Ирина тоже заметно похудела за эти дни, лицо ее
пожелтело, щеки осунулись... но встретила она его с большей еще холодностью,
с  почти  злорадным  небрежением,  точно  он  еще  увеличил ту тайную обиду,
которую  ей  нанес...  Так  мучила она его месяца два. Потом в один день все
изменилось. Словно вспыхнула пожаром, словно грозовою тучею налетела любовь.
Однажды  -  он долго помнил этот день - он опять сидел в гостиной Осининых у
окна  и  смотрел  бессмысленно  на  улицу,  и  досадно ему было, и скучно, и
презирал  он  самого  себя,  и с места двинуться он не мог... Казалось, теки
река  тут  же  под  окном,  бросился бы он в нее с ужасом, но без сожаления.
Ирина поместилась недалеко от него и как-то странно молчала и не шевелилась.
Она  уже  несколько  дней  не  говорила  с  ним  вовсе, да и ни с кем она не
говорила;  все сидела, подпершись руками, словно недоумевала, и лишь изредка
медленно  осматривалась  кругом.  Это  холодное  томление пришлось, наконец,
невмочь  Литвинову;  он  встал  и,  не  прощаясь,  начал  искать свою шапку.
"Останьтесь",- послышался вдруг тихий шепот. Сердце дрогнуло в Литвинове, он
не  сразу узнал голос Ирины: что-то небывалое прозвучало в одном этом слове.
Он  поднял  голову и остолбенел: Ирина ласково, да, ласково глядела на него.
"Останьтесь,-  повторила  она,-  не  уходите.  Я  хочу быть с вами". Она еще
понизила  голос:  "Не  уходите...  я  хочу".  Ничего не понимая, не сознавая
хорошенько, что он делает, он приблизился к ней, протянул руки... Она тотчас
подала  ему  обе  свои,  потом  улыбнулась, вспыхнула вся, отвернулась и, не
переставая  улыбаться,  вышла  из  комнаты  ...  Через  несколько  минут она
возвратилась  вместе  с  младшею  сестрой,  опять  взглянула  на него тем же
долгим  и  кротким  взглядом и усадила его возле себя...Сперва она ничего не
могла  сказать:  только  вздыхала  и  краснела;  потом начала, словно робея,
расспрашивать  его  об  его  занятиях,  чего  она  прежде никогда не делала.
Вечером  того  же  дня  она несколько раз принималась извиняться перед ним в
том, что не умела оценить его до сих пор, уверяла его, что она теперь совсем
другая  стала, удивила его внезапною республиканскою выходкой (он в то время
благоговел  перед  Робеспьером и не дерзал громко осуждать Марата), а неделю
спустя  он  уже  знал,  что она его полюбила. Да; он долго помнил тот первый
день...  но  не  забыл  он также и последующих - тех дней, когда, еще силясь
сомневаться  и  боясь  поверить,  он с замираниями восторга, чуть не испуга,
видел ясно, как нарождалось, росло и, неотразимо захватывая все перед собою,
нахлынуло,  наконец, неожиданное счастье. Наступили светлые мгновенья первой
любви,  мгновенья, которым не суждено, да и не следует повторяться в одной и
той  же  жизни.  Ирина  стала  вдруг  повадлива как овечка, мягка как шелк и
бесконечно  добра;  принялась  давать  уроки  своим  младшим сестрам - не на
фортепьяно,  -  она  не  была  музыкантшей  -  но  во  французском  языке, в
английском;  читала  с  ними  их  учебники,  входила  в  хозяйство;  все  ее
забавляло,  все  занимало  ее;  она  то болтала без умолку, то погружалась в
безмолвное  умиление;  строила  различные  планы,  пускалась  в нескончаемые
предположения  о  том, что она будет делать, когда выйдст замуж за Литвинова
(они  нисколько не сомневались в том, что брак их состоится), как они станут
вдвоем...  "Трудиться?" - подсказывал Литвинов... "Да, трудиться,- повторяла
Ирина,  -  читать...  но  главное  -  путешествовать".Ей  особенно  хотелось
оставить  поскорее  Москву,  и  когда Литвинов представлял ей, что он еще не
кончил курса в университете, она каждый раз, подумав немного, возражала, что
можно  доучиться  в  Берлине  или... там где-нибудь. Ирина мало стеснялась в
выражении  чувств  своих,  а  потому  для  князя и княгини расположение ее к
Литвинову  оставалось  тайной недолго. Обрадоваться они не обрадовались, но,
сообразив  все обстоятельства, не сочли нужным наложить тотчас свое "vetо" .
Состояние  Литвинова  было порядочное... "Но фамилия, фамилия!.." - замечала
княгиня.  "Ну, конечно, фамилия,- отвечал князь,- да все ж он не разночинец,
а  главное: ведь Ирина не послушается нас. Разве было когда-нибудь, чтоб она
не  сделала  того,  чего  захотела?  Vous  connaissez sa violence! Притом же
определительного  еще  ничего  нет"-  Так рассуждал князь, и тут же, однако,
мысленно  прибавил:  "Мадам  Литвинова  - и только? Я ожидал другого". Ирина
вполне  завладела  своим  будущим  женихом,  да и он сам охотно отдался ей в
руки.  Он словно попал в водоворот, словно потерял себя... И жутко ему было,
и  сладко, и ни о чем он не жалел, и ничего не берег. Размышлять о значении,
об  обязанностях  супружества,  о  том,  может  ли  он,  столь  безвозвратно
покоренный, быть хорошим мужем, и какая выйдет из Ирины жена, и правильны ли
отношения  между  ними  -  он  не мог решительно; кровь его загорелась, и он
знал одно: идти за нею, с нею, вперед и без конца, а там будь что будет! Но,
несмотря на всякое отсутствие сопротивления со стороны Литвинова, на избыток
порывистой  нежности  со  стороны  Ирины,  дело  все-таки  не  обошлось  без
некоторых  недоразумений  и  толчков.  Однажды  он  забежал  к  ней прямо из
университета,  в  старом  сюртуке,  с  руками,  запачканными в чернилах. Она
бросилась   к   нему  навстречу  с  обычным  ласковым  приветом  -  и  вдруг
остановилась.
     - У вас нет перчаток,- с  расстановкою  проговорила  она  и  тотчас  же
прибавила: - фи! какой вы... студент!
     - Вы слишком впечатлительны, Ирина,- заметил Литвинов.
     - Вы... настоящий студент,- повторила она,- vous n'etes pas distingue.
     И, повернувшись к нему спиной, она вышла вон из  комнаты.  Правда,  час
спустя она умоляла его простить ее... Вообще она охотно казнилась и винилась
перед ним; только - странное дело! она часто, чуть не плача, обвиняла себя в
дурных побуждениях, которых не имела, и упорно отрицала свои  действительные
недостатки. В другой раз он застал ее в слезах, с головою, опертою на  руки,
с распущенными локонами; и когда, весь перетревоженный, он спросил о причине
ее печали, она молча  указала  пальцем  себе  на  грудь.  Литвинов  невольно
вздрогнул.
     "Чахотка!" - мелькнуло у него в голове, и он схватил ее за руку.
     - Ты больна? - произнес он трепетным голосом (они уже начали  в  важных
случаях говорить "ты" друг другу) . - Так я сейчас за доктором...
     Но Ирина не дала ему докончить и с досадой топнула ножкой.
     - Я совершенно здорова... но это платье... разве вы не понимаете?
     - Что такое?.. это платье...- проговорил он с недоумением .
     - Что такое? А то, что у


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |