За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Дым



Князь   закашлялся   и   засеменил  ногами,  как  бы  затрудняясь,  что
еще-прибавить.  Литвинов  взял  шляпу,  сказал,  что не намерен мешать ему и
зайдет позже осведомиться о здоровье, и удалился.
     В нескольких шагах от осининского дома он увидел  остановившуюся  перед
полицейскою будкой щегольскую двуместную карету. Ливрейный, тоже  щегольской
лакей, небрежно нагнувшись с козел, расспрашивал будочника из чухонцев,  где
здесь живет князь Павел Васильевич Осинин . Литвинов заглянул  в  карету:  в
ней сидел человек средних лет, геморроидальной комплексии,  с  сморщенным  и
надменным лицом, греческим носом и злыми губами, закутанный в соболью  шубу,
по всем признакам важный сановник.


               IХ
                                      

     Литвинов  не  сдержал  своего обещания зайти попозже; он сообразил, что
лучше отложить посещение до следующего дня. Войдя, часов около двенадцати, в
слишком  знакомую  гостиную, он нашел там двух младших княжон, Викториньку и
Клеопатриньку.  Он  поздоровался  с  ними,  потом  спросил,  легче  ли Ирине
Павловне и можно ли ее видеть.
     -  Ириночка  уехала  с  мамасей,-  отвечала  Викторинька;  она  хотя  и
сюсюкала, но была бойчее своей сестры.
     - Как... уехала? - повторил Литвинов, и что-то тихо задрожало у него  в
самой глубине груди.- Разве... разве... разве она об эту пору не  занимается
с вами, не дает вам уроков?
     - Ириночка теперь усь больсе нам  уроков  давать  не  будет,-  отвечала
Викторинька.
     - Теперь уж не будет,- повторила за ней Клеопатринька .
     - А папа ваш дома? - спросил Литвинов.
     - И папаси нет дома,- продолжала Викторинька,-  а  Ириночка  нездорова:
она всю ночь плакала, плакала...
     - Плакала?
     - Да, плакала... Мне Егоровна сказала, и глаза у ней такие красные, так
они и распухли...
     Литвинов  прошелся раза два по комнате, чуть-чуть вздрагивая, словно от
холода,  и  возвратился  к себе на квартиру. Он испытывал ощущение, подобное
тому,  которое  овладевает человеком, когда он смотрит с высокой башни вниз:
вся  внутренность  его  замирала  и  голова кружилась тихо и приторно. Тупое
недоумение  и  мышья  беготня  мыслей,  неясный  ужас  и  немота ожидания, и
любопытство, странное, почти злорадное, в сдавленном горле горечь непролитых
слез, на губах усилие пустой усмешки, и мольба, бессмысленная.. ни к кому не
обращенная...  о,  как это все было жестоко и унизительно безобразно! "Ирина
не  хочет меня видеть,- беспрестанно вертелось у него в голове.- это ясно;но
почему  же?  Что  такое  могло  произойти на этом злополучном бале? И как же
возможна вдруг такая перемена? Так внезапно... (Люди беспрестанно видят, что
смерть  приходит  внезапно,  но привыкнуть к ее внезапности никак не могут и
находят   ее   бессмысленною.)   Ничего  мне  не  велеть  сказать,не  хотеть
объясниться со мною..."
     - Григорий Михайлыч,- произнес чей-то напряженный голос над  самым  его
ухом.
     Литвинов встрепенулся и увидал перед собою своего человека с запиской в
руках.  Он  узнал  почерк  Ирины...  Еще  не  распечатав  записки,  он   уже
предчувствовал беду и склонил  голову  на  грудь  и  поднял  плечи,  как  бы
хоронясь от удара.
     Он собрался наконец с духом  и  разом  разорвал  куверт.  На  небольшом
листке почтовой бумаги стояли следующие слова:
     "Простите меня, Григорий Михайлыч. Все кончено между нами: я  переезжаю
в Петербург. Мне ужасно тяжело, но дело сделано.  Видно,  моя  судьба...  да
нет, я не хочу оправдываться... Предчувствия  мои  сбылись.  Простите  меня,
забудьте меня: я не стою вас.
     Ирина"
     "Будьте великодушны: не старайтесь меня увидеть".
     Литвинов  прочел  эти  пять строк и медленно опустился на диван, словно
кто пихнул его в грудь. Он выронил записку, поднял ее, прочел снова, шепнул:
"В  Петербург",  снова  ее  выронил, и только. На него нашла даже тишина; он
даже  своими  закинутыми  назад руками поправил подушку под головой. "Убитые
насмерть  не  мечутся,-  подумал он,- как налетело, так и улетело... Все это
естественно; я всегда этого ожидал... (Он лгал перед самим собою: он никогда
ничего подобного не ожидал.) Плакала?.. Она плакала?.. О чем же она плакала?
Ведь  она  не  любила  меня!  Впрочем,  все  это  понятно  и  согласно  с ее
характером.  Она,  она меня не стоит... Вот как! (Он горько усмехнулся.) Она
сама  не  знала, какая в ней таилась сила, ну, а убедившись в ее действии на
бале, как же ей было остановиться на ничтожном студенте... Все это понятно".
     Но  тут он вспомнил ее нежные слова, ее улыбки и эти глаза, незабвенные
глаза,  которых  он  никогда не увидит, которые и светлели и таяли при одной
встрече  с  его  глазами;  он  вспомнил  еще  одно  быстрое,  робкое, жгучее
лобзание   -  и  он  вдруг  зарыдал,  зарыдал  судорожно,  бешено,  ядовито,
перевернулся  ниц и, захлебываясь и задыхаясь, с неистовым наслаждением, как
бы  жаждая  растерзать  и  самого  себя,  и  все  вокруг  себя,  забил  свое
воспаленное лицо в подушку дивана, укусил ее.
     Увы!  тот  господин,  кого Литвинов видел накануне в карете, был именно
двоюродный  брат княгини Осининой, богач и камергер, граф Рейзенбах. Заметив
впечатление,  произведенное  Ириной  на  высокопоставленные лица и мгновенно
сообразив,  какие  "mit  etwas  Accuratessе"  из  этого  факта можно извлечь
выгоды,  граф,  как  человек  энергический  и умеющий прислушиваться, тотчас
составил свой план. Он решился действовать быстро, по-наполеоновски. "Возьму
эту  оригинальную  девушку  к  себе  в дом,- так размышлял он,- в Петербург;
сделаю  ее  своею, черт возьми, наследницей, ну хоть не всего имения; кстати
ж,  у  меня  нет детей, она же мне племянница, и графиня моя скучает одна...
Все  же приятней, когда в гостиной хорошенькое личико... Да, да; это так: es
ist  eine  Idee,  es  its  eine  Ideeе"  . Надобно было ослепить, отуманить,
поразить   родителей.   "Им   же   есть   нечего,-   продолжал   граф   свои
размышления,уже сидя в карете и направляясь к Собачьей площадке,- так небось
упрямиться не станут. Не такие же уж они чувствительные. Можно и сумму денег
дать. А она? И она согласится. Мед сладок... она его вчера лизнула . Это мой
каприз,  положим; пускай же они им воспользуются...дураки. Я им скажу: так и
так;  решайтесь.  А не то я возьму другую; сироту - еще удобнее. Да или нет,
двадцать  четыре  часа  сроку, und damit Punctum". С этими самыми словами на
губах  предстал граф перед князем, которого уже накануне, на бале, предварил
о  своем  посещении.  О  последствиях  же  этого  посещения,  кажется, много
распространяться  не стоит. Граф не ошибся в своих расчетах: князь и княгиня
действительно  не  упрямились  и  взяли  сумму  денег, и Ирина действительно
согласилась,  не  дав  истечь  назначенному сроку. Нелегко ей было разорвать
связь  с Литвиновым; она его любила и,пославши ему записку, чуть не слегла в
постель,  беспрестанно плакала, похудела, пожелтела... Но со всем тем, месяц
спустя,  княгиня  отвезла  ее  в  Петербург  и  поселила у графа, поручив ее
попечениям графини, женщины очень доброй, но с умом цыпленка и с наружностью
цыпленка.
     А  Литвинов  бросил  тогда  университет  и  уехал  к  отцу  в  деревню.
Мало-помалу его рана зажила. Сперва он никаких сведений не имел об Ирине, да
он и  избегал  разговоров  о  Петербурге  и  петербургском  обществе.  Потом
понемногу начали бродить на ее счет слухи, не  дурные,  но  странные;  молва
занялась ею. Имя княжны Осининой, окруженное блеском,  отмеченное  особенною
печатью, стало чаще и  чаще  упоминаться  даже  в  губернских  кружках.  Оно
произносилось с любопытством, с уважением,  с  завистью,  как  произносилось
некогда имя  графини  Воротынской.  Наконец  распространилась  весть  об  ее
замужестве. Но Литвинов едва обратил внимание на эту последнюю  новинку:  он
был уже женихом Татьяны.
     Теперь  читателю,  вероятно,  понятно  стало,  что  именно  вспомнилось
Литвинову, когда он воскликнул: "Неужели !" - а потому мы снова  вернемся  в
Баден и снова примемся за нить прерванного нами рассказа.


            Х
                                      

     Литвинов  заснул очень поздно и спал недолго: солнце только что встало,
когда  он  поднялся  с постели. Видные из его окон вершины темных гор влажно
багровели  на  ясном  небе.  "Как  там,должно  быть,свежо  под деревьями!" -
подумалось  ему, и он поспешно оделся, рассеянно глянул на букет, еще пышнее
распустившийся  за  ночь,  взял  палку  и  отправился  за "Старый замок", на
известные  "Скалы".  Утро  обхватило его своею сильною и тихою лаской. Бодро
дышал он, бодро двигался; здоровье молодости играло в каждой его жилке; сама
земля  словно  подбрасывала  его легкие ноги. С каждым шагом ему становилось
все  привольней,  все  веселей:  он  шел  в росистой тени, по крупному песку
дорожек,  вдоль  елок,  по  всем  концам  ветвей  окаймленных  яркою зеленью
весенних отпрысков. "Эко славно как!" - та и дело твердил он про себя. Вдруг
послышались  ему  знакомые  голоса:  он  глянул вперед и увидел Ворошилова и
Бамбаева,  шедших  к  нему  навстречу. Его так и покоробило: как школьник от
учителя,  бросился  он  в  сторону  и  спрятался  за  куст...  "Создатель! -
взмолился он,- пронеси соотчичей!" Кажется, никаких бы денег в это мгновенье
не пожалел он, лишь бы они его не увидали ... И они действительно не увидали
его:  создатель  пронес  соотчичей  мимо.  Ворошилов своим кадетскидовольным
голосом  толковал  Бамбаеву  о различных "фазисах" готической архитектуры, а
Бамбаев  только  подмычивал  одобрительно;  заметно  было, что Ворошилов уже
давно  пробирает  его  своими  фазисами,  и  добродушный  энтузиаст  начинал
скучать.  Долго,  закусив  губу  и  вытянув  шею,  прислушивался  Литвинов к
удалявшимся   шагам;   долго  звучали  то  гортанные,  то  носовые  переливы
наставительной  речи; наконец все затихло. Литвинов вздохнул, вышел из своей
засады и отправился далее.
     Часа  три пробродил он по горам. Он то покидал дорожку и перепрыгивал с
камня  на  камень,  изредка  скользя  по гладкому мху; то садился на обломок
скалы  под  дубом  или  буком  и  думал приятные думы под немолчное шептание
ручейков,  заросших  папоротником,  под  успокоительный  шелест листьев, под
звонкую  песенку  одинокого  черного  дрозда;  легкая, тоже приятная дремота
подкрадывалась  к  нему, словно обнимала его сзади, и он засыпал... Но вдруг
улыбался и оглядывался: золото и зелень леса, лесного воздуха били мягко ему
в  глаза  -  и  он  снова  улыбался  и  снова  закрывал  их.  Ему захотелось
позавтракать,  и  он  направился к Старому замку, где за несколько крейцеров
можно  получить  стакан хорошего молока с кофеем. Но не успел он поместиться
за  одним из белых крашеных столиков, находящихся на платформе перед замком,
как  послышался  тяжелый  храп  лошадей  и появились три коляски, из которых
высыпало довольно многочисленное общество дам и кавалеров... Литвинов тотчас
признал их за русских, хотя они все говорили по-французски... потому что они
говорили  по-французски.  Туалеты  дам отличались изысканным щегольством; на
кавалерах были сюртуки с иголочки, но в обтяжку и с перехватом,что не совсем
обыкновенно  в  наше  время,  панталоны  серые с искоркой и городские, очень
глянцевитые  шляпы.  Низенький  черный  галстук туго стягивал шею каждого из
этих   кавалеров,   и   во  всей  их  осанке  сквозило  нечто  воинственное.
Действительно,  они  были  военные  люди;  Литвинов  попал на пикник молодых
генералов,  особ  высшего общества и с значительным весом. Значительность их
сказывалась  во  всем:  в  их 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |