За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



спросила Александра Павловна.
     - Так! соскучилось.
     - Рудин там?
     - Там.
     Волынцев бросил фуражку и сел.
     Александра Павловна с живостью обратилась к нему.
     - Пожалуйста, Сережа, помоги мне убедить этого упрямого  человека  (она
указала на Лежнева) в том, что Рудин необыкновенно умен и красноречив.
     Волынцев промычал что-то.
     - Да я нисколько с вами не спорю, - начал Лежнев, - я не  сомневаюсь  в
уме и красноречии господина Рудина; я говорю только, что он мне не нравится.
     - А ты его разве видел? - спросил Волынцев.
     - Видел сегодня поутру, у  Дарьи  Михайловны.  Ведь  он  у  ней  теперь
великим визирем. Придет время, она и  с  ним  расстанется,  -  она  с  одним
Пандалевским никогда не расстанется, - но теперь он царит.  Видел  его,  как
же! Он сидит - а она меня ему показывает: глядите, мол, батюшка, какие у нас
водятся чудаки. Я не заводская лошадь - к  выводке  не  привык.  Я  взял  да
уехал.
     - Да зачем ты был у ней?
     - По размежеванию; да это вздор: ей просто хотелось посмотреть  на  мою
физиономию. Барыня - известно!
     - Вас оскорбляет его превосходство - вот  что!  -  заговорила  с  жаром
Александра Павловна, - вот что вы ему простить не можете. А я уверена,  что,
кроме ума, у него и сердце должно быть отличное. Вы взгляните на его  глаза,
когда он...
     - "О честности высокой говорит..." - подхватил Лежнев.
     - Вы меня рассердите, и я заплачу. Я от души сожалею, что не поехала  к
Дарье Михайловне и осталась с вами. Вы этого  не  стоите.  Полноте  дразнить
меня, - прибавила она жалобным голосом. - Вы лучше  расскажите  мне  об  его
молодости.
     - О молодости Рудина?
     - Ну да. Ведь вы мне сказали, что хорошо  его  знаете  и  давно  с  ним
знакомы.
     Лежнев встал и прошелся по комнате.
     - Да, - начал он, - я его хорошо знаю. Вы хотите, чтобы я рассказал вам
его молодость? Извольте. Родился он в Т...ве от бедных помещиков.  Отец  его
скоро умер. Он остался один у матери. Она была женщина добрейшая  и  души  в
нем не чаяла: толокном одним  питалась  и  все  какие  были  у  ней  денежки
употребляла на него. Получил он свое воспитание в  Москве,  сперва  на  счет
какого-то дяди, а потом, когда он подрос и оперился, на счет одного богатого
князька, с которым снюхался... ну, извините, не буду... с которым сдружился.
Потом он поступил в университет. В университете я узнал его и сошелся с  ним
очень тесно. О нашем тогдашнем житье-бытье я поговорю  с  вами  когда-нибудь
после. Теперь не могу. Потом он уехал за границу...
     Лежнев продолжал расхаживать по комнате; Александра Павловна следила за
ним взором.
     - Из-за  границы,  -  продолжал  он,  -  Рудин  писал  к  своей  матери
чрезвычайно редко и посетил ее всего один раз, дней на десять... Старушка  и
скончалась без него, на чужих руках, но до самой смерти не спускала  глаз  с
его портрета. Я к ней езжал, когда проживал в Т...ве. Добрая была женщина  и
прегостеприимная, вишневым вареньем, бывало, все меня потчевала. Она  любила
своего Митю без памяти. Господа печоринской школы скажут вам, что мы  всегда
любим тех, которые сами мало способны любить; а мне  так  кажется,  что  все
матери любят своих детей,  особенно  отсутствующих.  Потом  я  встретился  с
Рудиным за границей. Там к нему одна барыня привязалась  из  наших  русских,
синий чулок какой-то, уже немолодой и некрасивый, как оно и  следует  синему
чулку. Он довольно долго с ней возился и, наконец,  ее  бросил...  или  нет,
бишь, виноват: она его бросила. И я тогда его бросил. Вот и все.
     Лежнев умолк, провел рукою по  лбу  и,  словно  усталый,  опустился  на
кресло.
     - А знаете ли что, Михайло Михайлыч, - начала  Александра  Павловна,  -
вы, я вижу, злой человек; право, вы не лучше Пигасова. Я уверена,  что  все,
что вы сказали, правда, что вы ничего не присочинили, и между  тем  в  каком
неприязненном  свете  вы  все  это  представили!  Эта  бедная  старушка,  ее
преданность, ее одинокая смерть, эта барыня... К чему это все?.. Знаете  ли,
что можно жизнь самого лучшего человека  изобразить  в  таких  красках  -  и
ничего не прибавляя, заметьте, - что всякий ужаснется! Ведь это тоже  своего
рода клевета!
     Лежнев встал и опять прошелся по комнате.
     - Я вовсе не желал заставить вас  ужаснуться,  Александра  Павловна,  -
проговорил он наконец. - Я не клеветник. А впрочем, - прибавил  он,  подумав
немного, - действительно, в том, что вы сказали,  есть  доля  правды.  Я  не
клеветал на Рудина; но - кто знает!  -  может  быть,  он  с  тех  пор  успел
измениться - может быть, я несправедлив к нему.
     - А! вот видите... Так обещайте  же  мне,  что  вы  возобновите  с  ним
знакомство,  узнаете  его  хорошенько  и  тогда  уже  выскажете   мне   свое
окончательное мнение о нем.
     - Извольте... Но что же ты молчишь, Сергей Павлыч?
     Волынцев вздрогнул и поднял голову, как будто его разбудили.
     - Что мне говорить? Я его не знаю. Притом у меня сегодня голова болит.
     - Ты, точно, что-то бледен сегодня, - заметила Александра  Павловна,  -
здоров ли ты?
     - У меня голова болит, - повторил Волынцев и вышел вон.
     Александра  Павловна  и  Лежнев  посмотрели  ему  вслед  и   обменялись
взглядом, но ничего не сказали друг другу. Ни для него, ни для нее  не  было
тайной, что происходило в сердце Волынцева.

VI


     Прошло два месяца с лишком. В течение всего этого времени  Рудин  почти
не выезжал от Дарьи Михайловны. Она не могла обойтись без него. Рассказывать
ему о себе, слушать его рассуждения стало для нее потребностью.  Он  однажды
хотел уехать, под тем предлогом, что у него вышли все деньги: она  дала  ему
пятьсот рублей. Он занял также у Волынцева рублей  двести.  Пигасов  гораздо
реже прежнего посещал Дарью Михайловну: Рудин давил его своим  присутствием.
Впрочем, давление это испытывал не один Пигасов.
     -  Не  люблю  я  этого  умника,  -  говаривал  он,  -   выражается   он
неестественно, ни дать ни взять, лицо из русской повести; скажет: "Я",  и  с
умилением остановится  ...  "Я,  мол,  я..."  Слова  употребляет  все  такие
длинные. Ты чихнешь - он тебе сейчас станет  доказывать,  почему  ты  именно
чихнул, а не кашлянул... Хвалит он тебя - точно в чин  производит...  Начнет
самого себя бранить, с грязью себя смешает - ну,  думаешь,  теперь  на  свет
божий глядеть не станет. Какое! повеселеет даже, словно горькой водкой  себя
попотчевал.
     Пандалевский побаивался Рудина и осторожно за  ним  ухаживал.  Волынцев
находился  в  странных  отношениях  с  ним.  Рудин  называл   его   рыцарем,
превозносил его в глаза и за глаза; но Волынцев не мог полюбить его и всякий
раз чувствовал невольное нетерпение и досаду, когда тот принимался в его  же
присутствии разбирать его достоинства. "Уж не смеется ли он  надо  мною?"  -
думал он, и враждебно шевелилось в нем сердце. Волынцев старался  переломить
себя; но он ревновал его к Наталье.  Да  и  сам  Рудин,  хотя  всегда  шумно
приветствовал Волынцева, хотя называл его рыцарем и занимал у  него  деньги,
едва ли был к нему расположен. Трудно было бы определить,  что,  собственно,
чувствовали эти два человека, когда, стискивая по-приятельски  один  другому
руки, они глядели друг другу в глаза...
     Басистов продолжал благоговеть перед Рудиным и ловить  на  лету  каждое
его слово. Рудин мало обращал на него внимания. Как-то раз он провел  с  ним
целое утро, толковал с ним о самых  важных  мировых  вопросах  и  задачах  и
возбудил в нем живейший восторг, но потом он его бросил... Видно, он  только
на словах искал чистых и преданных душ. С Лежневым, который начал  ездить  к
Дарье Михайловне, Рудин даже в спор не вступал  и  как  будто  избегал  его.
Лежнев также обходился с  ним  холодно,  а  впрочем,  не  высказывал  своего
окончательного мнения о нем, что  очень  смущало  Александру  Павловну.  Она
преклонялась перед Рудиным; но и  Лежневу  она  верила.  Все  в  доме  Дарьи
Михайловны покорялись прихоти  Рудина:  малейшие  желания  его  исполнялись.
Порядок дневных занятий от него зависел. Ни 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |