За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



одна  раrtie  de  plaisir27  не
составлялась без  него.  Впрочем,  он  не  большой  был  охотник  до  всяких
внезапных поездок и затей и участвовал в них, как взрослые в детских  играх,
с ласковым и слегка скучающим благоволением. Зато он входил во все: толковал
с Дарьей Михайловной о  распоряжениях  по  имению,  о  воспитании  детей,  о
хозяйстве, вообще о делах; выслушивал ее предположения,  не  тяготился  даже
мелочами,  предлагал  преобразования  и   нововведения.   Дарья   Михайловна
восхищалась ими на словах - и только. В деле  хозяйства  она  придерживалась
советов своего управляющего, пожилого одноглазого малоросса, добродушного  и
хитрого плута. "Старенькое-то жирненько, молоденькое худенько", -  говаривал
он, спокойно ухмыляясь и подмигивая своим единственным глазом.

     ----
     27 увеселительная прогулка (франц.).

     После самой Дарьи Михайловны Рудин ни с кем так часто и  так  долго  не
беседовал, как с Натальей. Он тайком давал ей книги, поверял ей свои  планы,
читал ей первые страницы предполагаемых статей и сочинений. Смысл  их  часто
оставался недоступным для Натальи. Впрочем,  Рудин,  казалось,  и  не  очень
заботился о том, чтобы она его понимала - лишь бы слушала его. Близость  его
с Натальей была не совсем по нутру Дарье Михайловне. "Но, -  думала  она,  -
пускай она с ним поболтает в деревне. Она забавляет его, как  девочка.  Беды
большой нет, а она все-таки поумнеет... В Петербурге я это все переменю..."
     Дарья Михайловна ошибалась. Не как девочка болтала Наталья  с  Рудиным:
она жадно внимала его речам, она  старалась  вникнуть  в  их  значение,  она
повергала на суд его свои мысли, свои сомнения; он был  ее  наставником,  ее
вождем. Пока - одна голова у ней кипела... но молодая голова  недолго  кипит
одна. Какие сладкие мгновения переживала Наталья, когда, бывало, в саду,  на
скамейке, в легкой, сквозной тени ясеня, Рудин начнет читать  ей  гетевского
"Фауста",  Гофмана,  или  "Письма"  Беттины,  или   Новалиса,   беспрестанно
останавливаясь и толкуя то, что ей казалось темным! Она по-немецки  говорила
плохо, как почти все наши барышни, но понимала  хорошо,  а  Рудин  был  весь
погружен в германскую поэзию, в германский романтический и философский мир и
увлекал  ее  за  собой  в  те  заповедные  страны.  Неведомые,   прекрасные,
раскрывались они перед ее внимательным взором;  со  страниц  книги,  которую
Рудин держал в руках, дивные образы,  новые,  светлые  мысли  так  и  лились
звенящими струями ей в душу, и в сердце ее, потрясенном благородной радостью
великих ощущений, тихо вспыхивала и разгоралась святая искра восторга...
     - Скажите, Дмитрий Николаич, - начала  она  однажды,  сидя  у  окна  за
пальцами, - ведь вы на зиму поедете в Петербург?
     -  Не  знаю,  -  возразил  Рудин,  опуская  на  колени  книгу,  которую
перелистывал, - если соберусь со средствами, поеду.
     Он говорил вяло: он чувствовал усталость и бездействовал с самого утра.
     - Мне кажется, как не найти вам средства?
     Рудин покачал головой.
     - Вам так кажется!
     И он значительно глянул в сторону.
     Наталья хотела было что-то сказать и удержалась.
     - Посмотрите, - начал Рудин и указал ей рукой в окно, - видите  вы  эту
яблоню: она сломилась от  тяжести  и  множества  своих  собственных  плодов.
Верная эмблема гения...
     - Она сломилась оттого, что у ней не было подпоры, - возразила Наталья.
     - Я вас понимаю, Наталья Алексеевна; но человеку не так  легко  сыскать
ее, эту подпору.
     - Мне кажется, сочувствие других... во всяком случае, одиночество...
     Наталья немного запуталась и покраснела.
     - И что вы будете делать зимой в деревне? - поспешно прибавила она.
     - Что я буду делать?  Окончу  мою  большую  статью  -  вы  знаете  -  о
трагическом в жизни и в искусстве - я вам третьего дня план рассказывал -  и
пришлю ее вам.
     - И напечатаете?
     - Нет.
     - Как нет? Для кого же вы будете трудиться?
     - А хоть бы для вас.
     Наталья опустила глаза.
     - Это не по моим силам, Дмитрий Николаич!
     - О чем,  позвольте  спросить,  статья?  -  скромно  спросил  Басистов,
сидевший поодаль.
     - О трагическом в жизни и в  искусстве,  -  повторил  Рудин.  -  Вот  и
господин Басистов прочтет. Впрочем,  я  не  совсем  еще  сладил  с  основною
мыслью. Я до сих пор еще не довольно уяснил самому себе трагическое значение
любви.
     Рудин охотно и часто говорил о любви. Сначала при слове любовь -  m-lle
Boncourt  вздрагивала  и  навастривала  уши,  как  старый   полковой   конь,
заслышавший трубу, но потом привыкла и  только,  бывало,  съежит  губы  и  с
расстановкой понюхает табаку.
     - Мне кажется, - робко заметила Наталья, - трагическое в  любви  -  это
несчастная любовь.
     - Вовсе нет! - возразил Рудин, - это скорее комическая сторона любви...
Вопрос этот надобно совсем иначе поставить...  надо  поглубже  зачерпнуть...
Любовь!  -  продолжал  он,  -  в  ней  все  тайна:  как  она  приходит,  как
развивается, как исчезает. То является она  вдруг,  несомненная,  радостная,
как день; то долго тлеет, как огонь под  золой,  и  пробивается  пламенем  в
душе, когда уже все разрушено; то вползет она в сердце, как змея,  то  вдруг
выскользнет из него вон... Да, да; это вопрос важный. Да и кто любит в  наше
время? кто дерзает любить?
     И Рудин задумался.
     - Что это Сергея Павлыча давно не видать? - спросил он вдруг.
     Наталья вспыхнула и нагнула голову к пяльцам.
     - Не знаю, - прошептала она.
     - Какой это прекраснейший, благороднейший  человек!-  промолвил  Рудин,
вставая. - Это один из лучших образцов настоящего русского дворянина...
     M-lle Boncourt посмотрела на него вкось своими французскими глазками.
     Рудин прошелся по комнате.
     - Заметили ли вы, - заговорил он, круто повернувшись на каблуках, - что
на дубе - а дуб крепкое дерево - старые листья только тогда отпадают,  когда
молодые начнут пробиваться?
     - Да, - медленно возразила Наталья, - заметила.
     - Точно то же случается и с старой любовью в сильном  сердце:  она  уже
вымерла, но все еще держится; только другая, новая любовь может ее выжить.
     Наталья ничего не ответила.
     "Что это значит?" - подумала она.
     Рудин постоял, встряхнул волосами и удалился.
     А Наталья пошла к себе в комнату. Долго  сидела  она  в  недоумении  на
своей кроватке, долго размышляла о последних словах  Рудина  и  вдруг  сжала
руки и горько заплакала. О чем она плакала - бог ведает! Она сама не  знала,
отчего у ней так внезапно полились слезы. Она  утирала  их,  но  они  бежали
вновь, как вода из давно накопившегося родника.

     -------------

     В тот же самый день и  у  Александры  Павловны  происходил  разговор  о
Рудине с Лежневым. Сперва он все  отмалчивался;  но  она  решилась  добиться
толку.
     - Я вижу, - сказала она ему, - вам Дмитрий  Николаевич  по-прежнему  не
нравится. Я нарочно до сих пор вас не расспрашивала; но вы теперь уже успели
убедиться, произошла ли в нем перемена, и я желаю знать, почему  он  вам  не
нравится.
     - Извольте, - возразил с обычной флегмой Лежнев, - коли уж вам  так  не
терпится; только, смотрите, не сердитесь...
     - Ну, начинайте, начинайте.
     - И дайте мне выговорить все до конца.
     - Извольте, извольте, начинайте.
     - Итак-с, - начал Лежнев, медлительно опускаясь на диван, - доложу вам,
мне Рудин действительно не нравится. Он умный человек...
     - Еще бы!
     - Он замечательно умный человек, хотя в сущности пустой...
     - Это легко сказать!
     - Хотя в сущности пустой, - повторил Лежнев, - но это еще не беда:  все
мы пустые люди. Я даже не ставлю в вину ему то, что он деспот в душе, ленив,
не очень сведущ...
     Александра Павловна всплеснула руками.
     - Не очень сведущ! Рудин! - воскликнула она.
     - Не очень сведущ, - точно тем же  голосом  повторил  Лежнев,  -  любит
пожить на чужой счет, разыгрывает роль, и так далее...  это  все  в  порядке
вещей. Но дурно то, что он холоден, как лед.
     - Он, эта пламенная душа, холоден? - перебила


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |