За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



Александра Павловна.
     - Да, холоден, как лед, и знает это и прикидывается пламенным. Худо то,
- продолжал Лежнев, постепенно оживляясь, -  что  он  играет  опасную  игру,
опасную не для него, разумеется; сам копейки, волоска не ставит на карту - а
другие ставят душу...
     - О ком, о чем вы говорите? Я вас не понимаю, - проговорила  Александра
Павловна.
     - Худо то, что он не честен. Ведь он умный человек: он должен же  знать
цену слов своих, а произносит их так, как будто они ему что-нибудь  стоят...
Спору нет, он красноречив; только красноречие его не русское. Да и, наконец,
красно говорить простительно юноше, а  в  его  года  стыдно  тешиться  шумом
собственных речей, стыдно рисоваться!
     - Мне кажется, Михайло Михайлыч, для слушателя все равно, рисуетесь  ли
вы, или нет...
     - Извините, Александра Павловна, не все равно. Иной скажет  мне  слово,
меня всего проймет; другой то же самое слово скажет, или еще красивее, - я и
ухом не поведу. Отчего это?
     - То есть вы не поведете, - перебила Александра Павловна.
     - Да, не поведу, - возразил Лежнев,  -  хотя,  может  быть,  у  меня  и
большие уши. Дело в том, что слова Рудина так и остаются словами  и  никогда
не станут поступком - а между тем эти самые слова  могут  смутить,  погубить
молодое сердце.
     - Да о ком, о ком вы говорите, Михайло Михайлыч?
     Лежнев остановился.
     - Вы желаете знать, о ком я говорю? О Наталье Алексеевне.
     Александра Павловна смутилась на мгновение, но тотчас же усмехнулась.
     - Помилуйте, - начала она, - какие у вас всегда странные мысли! Наталья
еще ребенок; да, наконец, если б что-нибудь и было, неужели вы думаете,  что
Дарья Михайловна...
     - Дарья Михайловна, во-первых, эгоистка и живет для себя; а  во-вторых,
она так уверена в своем уменье воспитывать детей,  что  ей  и  в  голову  не
приходит  беспокоиться  о  них.  Фи!  как  можно!   одно   мановенье,   один
величественный взгляд - и все пойдет, как по ниточке.  Вот  что  думает  эта
барыня, которая и меценаткой себя воображает, и умницей, и бог знает чем,  а
на деле она больше ничего, как светская старушонка. А  Наталья  не  ребенок;
она, поверьте, чаще и глубже размышляет, чем мы с вами. И надобно же,  чтобы
эдакая честная, страстная и горячая натура наткнулась на такого  актера,  на
такую кокетку! Впрочем, и это в порядке вещей.
     - Кокетка! Это вы его называете кокеткой?
     - Конечно, его... Ну, скажите сами, Александра Павловна,  что  за  роль
его у  Дарьи  Михайловны?  Быть  идолом,  оракулом  в  доме,  вмешиваться  в
распоряжения, в семейные сплетни и дрязги - неужели это достойно мужчины?
     Александра Павловна с изумлением посмотрела Лежневу в лицо.
     - Я не узнаю вас, Михайло Михайлыч, - проговорила она. - Вы покраснели,
вы пришли в волнение. Право, тут что-нибудь должно скрываться другое...
     - Ну, так и есть! Ты говоришь женщине дело, по убеждению; а она до  тех
пор не  успокоится,  пока  не  придумает  какой-нибудь  мелкой,  посторонней
причины, заставляющей тебя говорить именно так, а не иначе.
     Александра Павловна рассердилась.
     - Право,  мосье  Лежнев!  вы  начинаете  преследовать  женщин  не  хуже
господина Пигасова: но, воля ваша, как вы  ни  проницательны,  все-таки  мне
трудно поверить, чтобы вы в такое короткое время могли всех  и  все  понять.
Мне кажется, вы ошибаетесь. По-вашему, Рудин - Тартюф какой-то.
     - В том-то и дело, что он даже не Тартюф. Тартюф, тот по  крайней  мере
знал, чего добивался; а этот, при всем своем уме...
     - Что же, что же он? Доканчивайте  вашу  речь,  несправедливый,  гадкий
человек!
     Лежнев встал.
     - Послушайте, Александра Павловна, - начал он, - несправедливы-то вы, а
не я. Вы досадуете на меня за мои резкие суждения о  Рудине:  я  имею  право
говорить о нем резко! Я, может быть, недешевой  ценой  купил  это  право.  Я
хорошо его знаю: я долго жил с ним вместе. Помните,  я  обещался  рассказать
вам когда-нибудь наше житье в Москве. Видно, придется теперь это сделать. Но
будете ли вы иметь терпение меня выслушать?
     - Говорите, говорите!
     - Ну, извольте.
     Лежнев  принялся  ходить  медленными   шагами   по   комнате,   изредка
останавливаясь и наклоняя голову вперед.
     - Вы, может быть, знаете, - заговорил он, - а может быть, и не  знаете,
что я осиротел рано и уже на семнадцатом году не имел над собою на'большего.
Я жил в доме тетки в Москве и делал, что хотел. Малой я был довольно  пустой
и самолюбивый, любил порисоваться и похвастать. Вступив в университет, я вел
себя, как школьник, и скоро попался в историю.  Я  вам  ее  рассказывать  не
стану: не стоит. Я солгал, и довольно гадко солгал... Меня вывели на  свежую
воду,  уличили,  пристыдили...  Я  потерялся  и  заплакал,  как  дитя.   Это
происходило на квартире одного знакомого, в  присутствии  многих  товарищей.
Все принялись хохотать надо мною, все, исключая  одного  студента,  который,
заметьте,  больше  прочих  негодовал  на  меня,  пока  я  упорствовал  и  не
сознавался в своей лжи. Жаль ему, что ли, меня стало, только  он  взял  меня
под руку и увел к себе.
     - Это был Рудин? - спросила Александра Павловна.
     - Нет, это не был Рудин... это был человек... он уже теперь умер... это
был человек необыкновенный. Звали его  Покорским.  Описать  его  в  немногих
словах я не в силах, а начав говорить о нем, уже ни о ком другом говорить не
захочешь. Это была высокая, чистая душа, и ума  такого  я  уже  не  встречал
потом. Покорский жил в маленькой, низенькой  комнатке,  в  мезонине  старого
деревянного домика. Он  был  очень  беден  и  перебивался  кое-как  уроками.
Бывало, он даже чашкой чаю не мог  попотчевать  гостя;  а  единственный  его
диван до того провалился, что стал похож  на  лодку.  Но,  несмотря  на  эти
неудобства, к нему ходило множество народа. Его все любили, он  привлекал  к
себе сердца. Вы не поверите, как сладко и весело было сидеть  в  его  бедной
комнатке! У него я познакомился с Рудиным. Он уже  отстал  тогда  от  своего
князька.
     - Что же было такого особенного в этом Покорском? - спросила Александра
Павловна.
     - Как вам сказать? Поэзия и правда - вот что влекло всех  к  нему.  При
уме ясном, обширном он был мил и забавен, как ребенок. У  меня  до  сих  пор
звенит в ушах его светлое хохотанье, и в то же время он
     Пылал полуночной лампадой
     Перед святынею добра... Так выразился  о  нем  один  полусумасшедший  и
милейший поэт нашего кружка.
     - А как он говорил? - спросила опять Александра Павловна.
     - Он говорил хорошо, когда был в духе, но не удивительно. Рудин и тогда
был в двадцать раз красноречивее его.
     Лежнев остановился и скрестил руки.
     - Покорский и Рудин не походили друг на друга. В  Рудине  было  гораздо
больше блеску и треску,  больше  фраз  и,  пожалуй,  больше  энтузиазма.  Он
казался гораздо даровитее Покорского, а  на  самом  деле  он  был  бедняк  в
сравнении с ним. Рудин превосходно развивал любую мысль,  спорил  мастерски;
но мысли его рождались не в его голове: он брал  их  у  других,  особенно  у
Покорского. Покорский был на вид тих и мягок, даже слаб - и любил женщин  до
безумия, любил покутить и не дался бы никому в обиду. Рудин  казался  полным
огня, смелости, жизни, а в душе был холоден и чуть  ли  не  робок,  пока  не
задевалось его самолюбие: тут он на стены лез. Он всячески старался покорить
себе людей, но покорял он их во имя общих начал и идей и действительно  имел
влияние сильное на многих. Правда, никто его не любил; один я,  может  быть,
привязался к нему. Его иго носили... Покорскому все отдавались  сами  собой.
Зато Рудин никогда не отказывался толковать и спорить с первым  встречным...
Он не слишком много прочел книг, но во всяком  случае  гораздо  больше,  чем
Покорский и чем все мы; притом ум имел систематический, память  огромную,  а
ведь это-то  и  действует  на  молодежь!  Ей  выводы  подавай,  итоги,  хоть
неверные, да итоги! Совершенно добросовестный человек  на  это  не  годится.
Попытайтесь сказать молодежи, что вы не можете


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |