За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



дать ей полной истины, потому
что сами не владеете ею... молодежь вас и слушать не станет. Но обмануть  вы
ее тоже не можете. Надобно,  чтобы  вы  сами  хотя  наполовину  верили,  что
обладаете истиной... Оттого-то Рудин  и  действовал  так  сильно  на  нашего
брата. Видите ли, я вам сейчас сказал, что он прочел немного,  но  читал  он
философские книги, и голова у него так была устроена, что он  тотчас  же  из
прочитанного извлекал все общее, хватался за самый корень дела и  уже  потом
проводил от него во все стороны светлые,  правильные  нити  мысли,  открывал
духовные перспективы. Наш  кружок  состоял  тогда,  говоря  по  совести,  из
мальчиков - и недоученных  мальчиков.  Философия,  искусство,  наука,  самая
жизнь - все это для нас были одни слова, пожалуй даже  понятия,  заманчивые,
прекрасные, но разбросанные, разъединенные. Общей связи этих понятий, общего
закона мирового мы не сознавали, не осязали, хотя смутно  толковали  о  нем,
силились отдать себе в нем отчет... Слушая Рудина, нам  впервые  показалось,
что мы, наконец, схватили ее,  эту  общую  связь,  что  поднялась,  наконец,
завеса! Положим, он говорил не свое - что  за  дело!-  но  стройный  порядок
водворялся во всем,  что  мы  знали,  все  разбросанное  вдруг  соединялось,
складывалось, вырастало перед нами, точно здание,  все  светлело,  дух  веял
всюду...  Ничего   не   оставалось   бессмысленным,   случайным:   во   всем
высказывалась разумная необходимость и красота, все получало значение  ясное
и, в то же время,  таинственное,  каждое  отдельное  явление  жизни  звучало
аккордом, и мы сами, с каким-то священным  ужасом  благоговения,  с  сладким
сердечным трепетом, чувствовали себя как бы живыми сосудами  вечной  истины,
орудиями ее, призванными к чему-то великому... Вам все это не смешно?
     - Нисколько! - медленно возразила Александра Павловна, - почему вы  это
думаете? Я вас не совсем понимаю, но мне не смешно.
     - Мы с тех пор успели поумнеть, конечно, - продолжал Лежнев, - все  это
нам теперь может казаться детством... Но, я повторяю, Рудину мы  тогда  были
обязаны многим. Покорский был несравненно  выше  его,  бесспорно;  Покорский
вдыхал в нас всех огонь и силу, но он иногда чувствовал себя вялым и молчал.
Человек он был нервический, нездоровый; зато когда он расправлял свои крылья
- боже! куда не залетал он! в самую глубь и лазурь неба! А в Рудине, в  этом
красивом и статном малом, было много мелочей; он  даже  сплетничал;  страсть
его была во все вмешиваться, все определять и  разъяснять.  Его  хлопотливая
деятельность никогда не унималась... политическая натура-с! Я о нем  говорю,
каким я его знал тогда. Впрочем, он, к несчастию, не изменился. Зато он и  в
верованиях своих не изменился... в тридцать  пять  лет!..  Не  всякий  может
сказать это о себе.
     - Сядьте, - проговорила Александра Павловна, - что вы, как маятник,  по
комнате ходите?
     - Этак мне лучше, - возразил Лежнев. - Ну-с, попав в кружок Покорского,
я,  доложу  вам,  Александра  Павловна,  я  совсем  переродился:   смирился,
расспрашивал, учился, радовался, благоговел - одним  словом,  точно  в  храм
какой вступил. Да и в самом деле, как вспомню я наши сходки, ну, ей-богу же,
много в них было  хорошего,  даже  трогательного.  Вы  представьте,  сошлись
человек  пять-шесть  мальчиков,  одна  сальная  свеча  горит,  чай  подается
прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы на все наши
лица, послушали бы речи наши! В глазах у каждого восторг, и щеки  пылают,  и
сердце бьется, и говорим мы о боге, о правде, о будущности  человечества,  о
поэзии - говорим мы иногда вздор, восхищаемся пустяками; но что  за  беда!..
Покорский сидит, поджав ноги, подпирает бледную щеку рукой, а глаза его  так
и светятся. Рудин стоит посередине комнаты и говорит, говорит прекрасно,  ни
дать ни взять  молодой  Демосфен  перед  шумящим  морем;  взъерошенный  поэт
Субботин издает  по  временам  и  как  бы  во  сне  отрывистые  восклицания;
сорокалетний бурш, сын немецкого пастора, Шеллер, прослывший между  нами  за
глубочайшего мыслителя  по  милости  своего  вечного,  ничем  не  нарушимого
молчания, как-то особенно торжественно  безмолвствует;  сам  веселый  Щитов,
Аристофан наших сходок, утихает и только ухмыляется; два-три новичка слушают
с восторженным наслаждением... А ночь летит тихо и плавно, как  на  крыльях.
Вот уж и утро сереет, и мы расходимся, тронутые, веселые,  честные,  трезвые
(вина у нас и в помине тогда не было), с  какой-то  приятной  усталостью  на
душе... Помнится, идешь по пустым улицам, весь умиленный, и даже  на  звезды
как-то доверчиво глядишь, словно они и ближе стали и понятнее... Эх! славное
было время тогда, и не хочу я верить, чтобы оно пропало даром! Да оно  и  не
пропало, - не пропало даже для тех, которых жизнь опошлила потом...  Сколько
раз мне случалось встретить таких людей, прежних товарищей! Кажется,  совсем
зверем стал человек, а стоит только произнести при нем имя  Покорского  -  и
все остатки благородства в нем зашевелятся, точно  ты  в  грязной  и  темной
комнате раскупорил забытую стклянку с духами...
     Лежнев умолк; его бесцветное лицо раскраснелось.
     - Но отчего же, когда вы поссорились с Рудиным? - заговорила Александра
Павловна, с изумлением глядя на Лежнева.
     -  Я  с  ним  не  поссорился;  я  с  ним  расстался,  когда  узнал  его
окончательно за границей. А уже в Москве я бы мог рассориться с ним.  Он  со
мной уже тогда сыграл недобрую штуку.
     - Что такое?
     - А вот что. Я... как бы это сказать?.. к моей фигуре оно нейдет...  но
я всегда был очень способен влюбиться.
     - Вы?
     - Я. Это странно, не правда ли? А между тем оно так... Ну-с,  вот  я  и
влюбился тогда в одну очень миленькую девочку...  Да  что  вы  на  меня  так
глядите? Я бы мог сказать вам о себе вещь гораздо более удивительную.
     - Какую это вещь, позвольте узнать?
     - А хоть бы вот какую вещь. Я, в то, московское-то  время,  хаживал  по
ночам на свидание... с кем бы вы думали? с  молодой  липой  на  конце  моего
сада. Обниму ее тонкий и стройный ствол, и мне кажется, что  я  обнимаю  всю
природу, а сердце расширяется и  млеет  так,  как  будто  действительно  вся
природа в него вливается... Вот-с я был какой!.. Да что! Вы, может, думаете,
я стихов не  писал?  Писал-с  и  даже  целую  драму  сочинил,  в  подражание
"Манфреду". В числе действующих лиц был призрак с кровью на груди,  и  не  с
своей кровью, заметьте, а с кровью человечества  вообще...  Да-с,  да-с,  не
извольте удивляться... Но я начал рассказывать о моей любви. Я  познакомился
с одной девушкой...
     - И перестали  ходить  на  свидание  с  липой?  -  спросила  Александра
Павловна.
     - Перестал. Девушка эта была предобренькое и прехорошенькое существо, с
веселыми, ясными глазками и звенящим голосом.
     - Вы хорошо описываете, - заметила с усмешкой Александра Павловна.
     - А вы очень строгий критик,  -  возразил  Лежнев.  -  Ну-с,  жила  эта
девушка со стариком-отцом... Впрочем, я в подробности  вдаваться  не  стану.
Скажу вам только, что эта девушка была точно предобренькая - вечно,  бывало,
нальет тебе три четверти стакана чаю, когда ты просишь только половину!.. На
третий день после первой встречи с ней я уже пылал, а  на  седьмой  день  не
выдержал  и  во  всем  сознался  Рудину.  Молодому  человеку,   влюбленному,
невозможно не проболтаться; а  я  Рудину  исповедовался  во  всем.  Я  тогда
находился весь под его влиянием, и это влияние,  скажу  без  обиняков,  было
благотворно во многом. Он первый не побрезгал мною, обтесал меня. Покорского
я любил страстно и ощущал некоторый страх перед его душевной чистотой;  а  к
Рудину я стоял ближе. Узнав о моей любви, он пришел в  восторг  неописанный:
поздравил, обнял меня и тотчас же пустился вразумлять  меня,  толковать  мне
всю важность моего нового положения.  Я  уши  развесил...  Ну,  да  ведь  вы
знаете,  как  он  умеет  говорить.   Слова   его   подействовали   на   меня
необыкновенно. Уважение я к себе  вдруг  возымел  удивительное, 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |