За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



заговорил Константин Диомидыч,  -  как
вы рано сегодня гулять пошли! А я, - прибавил он, обращаясь к  Басистову,  -
уже давно вышел; моя страсть - наслаждаться природой.
     - Видели мы, как вы наслаждаетесь природой, - пробормотал Басистов.
     - Вы материалист: уже сейчас бог знает что думаете. Я вас знаю!
     Пандалевский, когда говорил с  Басистовым  или  подобными  ему  людьми,
легко раздражался и букву с произносил чисто, даже с маленьким свистом.
     - Что же, вы у этой девки,  небось,  дорогу  спрашивали?  -  проговорил
Басистов, поводя глазами и вправо и влево.
     Он чувствовал, что Пандалевский глядит ему прямо в лицо, а это ему было
крайне неприятно.
     - Я повторяю: вы материалист и больше ничего. Вы непременно желаете  во
всем видеть одну прозаическую сторону...
     - Дети! - скомандовал вдруг Басистов,  -  видите  вы  на  лугу  ракиту:
посмотрим, кто скорее до нее добежит... Раз! два! три!
     И дети бросились во все ноги к раките. Басистов устремился за ними.
     "Мужик!  -  подумал  Пандалевский,  -  испортит  он  этих  мальчишек...
Совершенный мужик!"
     И, с самодовольствием  окинув  взглядом  свою  собственную  опрятную  и
изящную фигурку, Константин Диомидыч ударил раза два растопыренными пальцами
по рукаву сюртука, встряхнул воротником и  отправился  далее.  Вернувшись  к
себе в комнату, он надел старенький халат  и  с  озабоченным  лицом  сел  за
фортепьяно.

II


     Дом Дарьи Михайловны Ласунской считался чуть ли не первым по всей ...ой
губернии. Огромный, каменный, сооруженный по рисункам  Растрелли,  во  вкусе
прошедшего столетия, он величественно возвышался на вершине холма, у подошвы
которого протекала одна из главных рек средней России. Сама Дарья Михайловна
была знатная и богатая барыня, вдова тайного советника. Хотя Пандалевский  и
рассказывал про нее, что она знает всю Европу,  да  и  Европа  ее  знает!  -
однако Европа ее знала мало, даже в Петербурге она важной  роли  не  играла;
зато в Москве ее все знали и ездили к ней. Она принадлежала к высшему  свету
и слыла за женщину несколько странную,  не  совсем  добрую,  но  чрезвычайно
умную. В молодости она была очень  хороша  собою.  Поэты  писали  ей  стихи,
молодые люди в нее влюблялись, важные господа волочились за ней.  Но  с  тех
пор прошло лет двадцать пять или тридцать, и прежних прелестей не осталось и
следа. "Неужели, - спрашивал себя невольно всякий, кто  только  видел  ее  в
первый раз, - неужели эта худенькая, желтенькая, востроносая и еще не старая
женщина была когда-то красавицей? Неужели  это  она,  та  самая,  о  которой
бряцали лиры?.." И всякий внутренно удивлялся переменчивости всего  земного.
Правда, Пандалевский находил, что у Дарьи Михайловны удивительно сохранились
ее великолепные глаза; но ведь тот же Пандалевский  утверждал,  что  ее  вся
Европа знает.
     Дарья Михайловна приезжала каждое лето к себе в деревню с своими детьми
(у нее их было трое: дочь Наталья, семнадцати лет,  и  два  сына,  десяти  и
девяти лет) и жила открыто, то есть  принимала  мужчин,  особенно  холостых;
провинциальных барынь она терпеть не могла. Зато и доставалось же ей от этих
барынь! Дарья Михайловна, по их словам, была и горда,  и  безнравственна,  и
тиранка  страшная;  а  главное  -  она  позволяла  себе  такие  вольности  в
разговоре, что ужасти! Дарья Михайловна  действительно  не  любила  стеснять
себя в деревне, и  в  свободной  простоте  ее  обхождения  замечался  легкий
оттенок презрения столичной львицы к окружавшим ее, довольно темным и мелким
существам... Она и с городскими знакомыми обходилась  очень  развязно,  даже
насмешливо; но оттенка презрения не было.
     Кстати, читатель, заметили ли вы, что человек, необыкновенно рассеянный
в кружке подчиненных, никогда не бывает рассеян с лицами высшими? Отчего  бы
это? Впрочем, подобные вопросы ни к чему не ведут.
     Когда Константин Диомидыч,  вытвердив,  наконец,  тальберговский  этюд,
спустился из своей чистой и веселенькой комнаты в гостиную,  он  уже  застал
все домашнее общество собранным. Салон  уже  начался.  На  широкой  кушетке,
подобрав  под  себя  ноги  и  вертя  в  руках  новую  французскую   брошюру,
расположилась хозяйка; у окна за пяльцами сидели: с одной стороны дочь Дарьи
Михайловны, а с другой m-lle Boncourt - гувернантка, старая и сухая дева лет
шестидесяти, с накладкой черных волос под разноцветным  чепцом  и  хлопчатой
бумагой в ушах; в углу, возле двери, поместился  Басистов  и  читал  газету,
подле него Петя и Ваня играли в шашки, а прислонясь к печке и  заложив  руки
за спину, стоял господин небольшого роста, взъерошенный и седой,  с  смуглым
лицом и беглыми черными глазками - некто Африкан Семеныч Пигасов.
     Странный человек был этот господин Пигасов. Озлобленный противу всего и
всех - особенно против женщин, - он бранился с утра до вечера, иногда  очень
метко, иногда довольно тупо, но всегда с наслаждением. Раздражительность его
доходила до ребячества; его смех, звук его голоса, все его существо казалось
пропитанным желчью. Дарья Михайловна охотно принимала Пигасова:  он  потешал
ее своими выходками. Они точно были  довольно  забавны.  Все  преувеличивать
было его страстью. Например: о каком бы несчастье  при  нем  ни  говорили  -
рассказывали ли ему, что громом зажгло деревню, что вода прорвала  мельницу,
что мужик себе топором руку отрубил,  -  он  всякий  раз  с  сосредоточенным
ожесточением спрашивал: "А как ее зовут?" - то есть как  зовут  женщину,  от
которой произошло то  несчастие,  потому  что,  по  его  уверениям,  всякому
несчастию причиной женщина, сто'ит только хорошенько  вникнуть  в  дело.  Он
однажды бросился на колени  перед  почти  незнакомой  ему  барыней,  которая
приставала к нему с угощением, и начал  слезно,  но  с  написанной  на  лице
яростью умолять ее, чтобы она его  пощадила,  что  он  ничем  перед  ней  не
провинился и вперед у ней никогда не будет. Раз лошадь помчала под гору одну
из прачек Дарьи Михайловны, опрокинула ее в ров и чуть не убила.  Пигасов  с
тех пор иначе не называл эту лошадь, как добрый, добрый конек, а самую  гору
и ров находил чрезвычайно живописными местами. Пигасову в жизни не повезло -
он эту дурь и напустил на себя. Он происходил от бедных родителей. Отец  его
занимал разные  мелкие  должности,  едва  знал  грамоте  и  не  заботился  о
воспитании сына; кормил, одевал его - и только. Мать его баловала, но  скоро
умерла. Пигасов сам себя воспитал, сам определил  себя  в  уездное  училище,
потом  в  гимназию,  выучился  языкам,  французскому,   немецкому   и   даже
латинскому, и выйдя из гимназии с отличным аттестатом, отправился  в  Дерпт,
где постоянно боролся с нуждою, но  выдержал  трехгодичный  курс  до  конца.
Способности Пигасова  не  выходили  из  разряда  обыкновенных;  терпением  и
настойчивостью  он  отличался,  но  особенно  сильно  было  в  нем   чувство
честолюбия, желание попасть в хорошее общество, не отстать от других,  назло
судьбе.  Он  и  учился  прилежно  и  в  Дерптский  университет  поступил  из
честолюбия.  Бедность  сердила  его  и  развила  в  нем  наблюдательность  и
лукавство. Он выражался своеобразно; он смолоду  присвоил  себе  особый  род
желчного и раздражительного красноречия. Мысли его не возвышались над  общим
уровнем; а говорил он так, что мог казаться не только умным, но  даже  очень
умным человеком. Получив степень кандидата, Пигасов решился  посвятить  себя
ученому званию: он понял, что на всяком другом поприще он бы  никак  не  мог
угнаться за своими товарищами (он старался выбирать их из  высшего  круга  и
умел к ним подделаться, даже льстил им, хотя все ругался).  Но  тут  в  нем,
говоря попросту, материала не хватило. Самоучка не из любви к науке, Пигасов
в сущности знал слишком мало. Он жестоко провалился в диспуте, между тем как
живший с ним в одной  комнате  другой  студент,  над  которым  он  постоянно
смеялся, человек весьма ограниченный, но  получивший  правильное  и  прочное
воспитание, восторжествовал вполне. Неудача эта взбесила Пигасова: он бросил
в огонь все


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |