За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



чая,
сел на балкон и закурил трубку.

X


     Волынцев встал часу в десятом и, узнав, что  Лежнев  сидит  у  него  на
балконе, очень удивился и велел его попросить к себе.
     - Что случилось? - спросил он его. - Ведь ты хотел к себе поехать.
     - Да, хотел, да встретил Рудина... Один шагает по полю,  и  лицо  такое
расстроенное. Я взял да и вернулся.
     - Ты вернулся оттого, что встретил Рудина?
     - То есть, правду сказать, я сам не знаю, почему я вернулся;  вероятно,
потому, что о тебе вспомнил: хотелось с тобой  посидеть,  а  к  себе  я  еще
успею.
     Волынцев горько усмехнулся.
     - Да, о Рудине нельзя теперь подумать, не подумав также  и  обо  мне...
Человек! - крикнул он громко, - дай нам чаю.
     Приятели начали пить чай. Лежнев заговорил было о  хозяйстве,  о  новом
способе крыть амбары бумагой...
     Вдруг Волынцев вскочил с кресел и с такой силой ударил  по  столу,  что
чашки и блюдечки зазвенели.
     - Нет! - воскликнул он, - я этого дольше выносить не в силах! Я  вызову
этого умника, и пусть он меня застрелит, либо уж я постараюсь влепить пулю в
его ученый лоб.
     - Что ты, что ты, помилуй!  -  пробормотал  Лежнев,  -  как  можно  так
кричать! я чубук уронил... Что с тобой?
     - А то, что я слышать равнодушно имени его не могу: вся  кровь  у  меня
так и заходит.
     - Полно, брат, полно! как тебе не стыдно! - возразил Лежнев, поднимая с
полу трубку. - Брось! - Ну его!..
     - Он меня оскорбил, - продолжал Волынцев, расхаживая  по  комнате...  -
да! он оскорбил меня. Ты сам должен с этим согласиться. На первых порах я не
нашелся: он озадачил меня; да и кто мог ожидать этого? Но я ему докажу,  что
шутить со мной нельзя... Я его, проклятого философа, как куропатку застрелю.
     - Много ты этим выиграешь, как же! Я  уж  о  сестре  твоей  не  говорю.
Известно, ты обуреваем страстью... где тебе о сестре думать! Да в  отношении
к другой особе, - что ты думаешь, убивши философа, ты дела свои поправишь?
     Волынцев бросился в кресла.
     - Так уеду я куда-нибудь! А то здесь тоска мне просто сердце  отдавила;
просто места нигде найти не могу.
     - Уедешь... вот это другое дело! Вот с этим я согласен.  И  знаешь  ли,
что я тебе предлагаю?  Поедем-ка  вместе  -  на  Кавказ  или  так  просто  в
Малороссию, галушки есть. Славное, брат, дело!
     - Да; а сестру-то с кем оставим?
     - А почему же Александре Павловне не поехать с нами?  Ей-богу,  отлично
выйдет. Ухаживать за ней, уж за это я берусь! Ни в чем недостатка  иметь  не
будет; коли  захочет,  каждый  вечер  серенаду  под  окном  устрою;  ямщиков
одеколоном надушу, цветы по дорогам натыкаю. А уж мы, брат, с  тобой  просто
переродимся; так наслаждаться будем, брюханами  такими  назад  приедем,  что
никакая любовь нас уже не проймет!
     - Ты все шутишь, Миша!
     - Вовсе не шучу. Это тебе блестящая мысль в голову пришла.
     - Нет! вздор! - вскрикнул опять Волынцев, - я драться,  драться  с  ним
хочу!..
     - Опять! Экой ты, брат, сегодня с колером!..
     Человек вошел с письмом в руке.
     - От кого? - спросил Лежнев.
     - От Рудина, Дмитрия Николаевича. Ласунских человек привез.
     - От Рудина? - повторил Волынцев. - К кому?
     - К вам-с.
     - Ко мне... подай.
     Волынцев схватил письмо, быстро распечатал  его,  стал  читать.  Лежнев
внимательно глядел на него: странное, почти радостное изумление изображалось
на лице Волынцева; он опустил руки.
     - Что такое? - спросил Лежнев.
     - Прочти, - проговорил Волынцев вполголоса и протянул ему письмо.
     Лежнев начал читать. Вот что писал Рудин:

     "Милостивый государь, Сергей Павлович!
     Я сегодня уезжаю из дома Дарьи Михайловны, и уезжаю навсегда. Это  вас,
вероятно, удивит, особенно после  того,  что  произошло  вчера.  Я  не  могу
объяснить вам, что именно заставляет меня поступить так;  но  мне  почему-то
кажется, что я должен известить вас о моем отъезде. Вы меня не любите и даже
считаете  меня  за  дурного  человека.  Я  не  намерен  оправдываться:  меня
оправдает время. По-моему, и недостойно  мужчины,  и  бесполезно  доказывать
предубежденному человеку несправедливость  его  предубеждений.  Кто  захочет
меня понять, тот извинит меня,  а  кто  понять  не  хочет  или  не  может  -
обвинения того меня не трогают. Я ошибся в вас. В глазах моих вы по-прежнему
остаетесь благородным и честным человеком; но я полагал,  вы  сумеете  стать
выше той среды, в которой развились... Я ошибся. Что делать?! Не в первый  и
не в последний раз. Повторяю вам: я уезжаю. Желаю вам счастия.  Согласитесь,
что это желание совершенно бескорыстно, и  надеюсь,  что  вы  теперь  будете
счастливы. Может быть, вы со временем измените свое мнение обо мне. Увидимся
ли мы когда-нибудь, не знаю,  но  во  всяком  случае  остаюсь  искренно  вас
уважающий

Д. Р.". 


     "Р. S. Должные мною вам двести рублей я вышлю, как только приеду к себе
в деревню, в  Т...ую  губернию.  Также  прошу  вас  не  говорить  при  Дарье
Михайловне об этом письме".

     "Р. Р.S. Еще одна последняя,  но  важная  просьба:  так  как  я  теперь
уезжаю, то, я надеюсь, вы не будете упоминать перед Натальей  Алексеевной  о
моем посещении у вас..."

     - Ну, что ты скажешь? - спросил Волынцев,  как  только  Лежнев  окончил
письмо.
     - Что тут  сказать!-  возразил  Лежнев,  -  воскликнуть  по-восточному:
"Аллах! Аллах!" - и положить в рот палец изумления  -  вот  все,  что  можно
сделать. Он уезжает... Ну! дорога скатертью. Но вот что  любопытно:  ведь  и
это письмо он почел за долг  написать,  и  являлся  он  к  тебе  по  чувству
долга... У этих господ на каждом шагу  долг,  и  все  долг  -  да  долги,  -
прибавил Лежнев, с усмешкой указывая на post-scriptum.
     - А каковы он фразы отпускает!- воскликнул Волынцев.  -  Он  ошибся  во
мне: он ожидал, что я стану выше какой-то среды... Что за  ахинея,  господи!
хуже стихов!
     Лежнев ничего не ответил; одни глаза его улыбнулись. Волынцев встал.
     - Я хочу съездить к Дарье Михайловне, - промолвил он, - я хочу  узнать,
что все это значит...
     - Погоди, брат: дай ему убраться. К чему тебе опять с ним сталкиваться?
Ведь он исчезает - чего тебе еще? Лучше поди-ка ляг да усни; ведь  ты,  чай,
всю ночь с боку на бок проворочался. А теперь дела твои поправляются...
     - Из чего ты это заключаешь?
     - Да так мне кажется. Право, усни, а я пойду к твоей сестре - посижу  с
ней.
     - Я вовсе спать не хочу. С какой стати мне спать!.. Я лучше поеду  поля
осмотрю, - сказал Волынцев, одергивая полы пальто.
     - И то добре. Поезжай, брат, поезжай, осмотри поля.
     И Лежнев отправился на половину Александры Павловны.  Он  застал  ее  в
гостиной. Она ласково его приветствовала. Она всегда радовалась его приходу;
но лицо ее осталось печально. Ее беспокоило вчерашнее посещение Рудина.
     - Вы от брата? - спросила она Лежнева, - каков он сегодня?
     - Ничего, поехал поля осматривать.
     Александра Павловна помолчала.
     - Скажите, пожалуйста, - начала  она,  внимательно  рассматривая  кайму
носового платка, - вы не знаете, зачем...
     - Приезжал Рудин? - подхватил Лежнев. - Знаю: он приезжал проститься.
     Александра Павловна подняла голову.
     - Как - проститься?
     - Да. Разве вы не слыхали? Он уезжает от Дарьи Михайловны.
     - Уезжает?
     - Навсегда; по крайней мере он так говорит.
     - Да помилуйте, как же это понять, после всего того...
     - А это другое дело! Понять этого нельзя,  но  оно  так.  Должно  быть,
что-нибудь там у них произошло. Струну слишком натянул - она и лопнула.
     - Михайло Михайлыч!  -  начала  Александра  Павловна,  -  я  ничего  не
понимаю; вы, мне кажется, смеетесь надо мной...
     - Да ей-богу же  нет...  Говорят  вам,  он  уезжает  и  даже  письменно
извещает об этом своих знакомых. Оно, если хотите, с некоторой точки зрения,
недурно;  но  отъезд  его  помешал  осуществиться  одному   удивительнейшему
предприятию, о котором мы начали было толковать с вашим братом.
     - Что такое? какое предприятие?
     - А вот  какое.  Я  предлагал 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |