За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



в кабинет,  посадила
подле себя, ласково потрепала по щеке, а  между  тем  внимательно,  почти  с
любопытством, заглядывала ей в глаза. Дарья  Михайловна  чувствовала  тайное
недоумение: в первый раз ей пришло в голову, что она дочь свою в сущности не
знает. Услышав от Пандалевского об ее свидании с  Рудиным,  она  не  столько
рассердилась,  сколько  удивилась  тому,  как  могла  благоразумная  Наталья
решиться на такой поступок. Но когда она ее  призвала  к  себе  и  принялась
бранить ее - вовсе не так, как бы следовало ожидать от европейской  женщины,
а довольно крикливо и неизящно,  -  твердые  ответы  Натальи,  решимость  ее
взоров и движений смутили, даже испугали Дарью Михайловну.
     Внезапный, тоже не совсем понятный отъезд Рудина снял большую тяжесть с
ее  сердца;  но  она  ожидала  слез,  истерических   припадков...   Наружное
спокойствие Натальи опять ее сбило с толку.
     - Ну, что, дитя, - начала Дарья Михайловна, - как ты сегодня?
     Наталья посмотрела на мать свою.
     - Ведь он уехал... твой предмет. Ты не  знаешь,  отчего  он  так  скоро
собрался?
     - Маменька! - заговорила Наталья тихим голосом, - даю  вам  слово,  что
если вы сами не будете упоминать  о  нем,  от  меня  вы  никогда  ничего  не
услышите.
     - Стало быть, ты сознаешься, что была виновата передо мною?
     Наталья опустила голову и повторила:
     - Вы от меня никогда ничего не услышите.
     - Ну, смотри же! - возразила с улыбкой Дарья Михайловна. - Я тебе верю.
А третьего дня, помнишь ли  ты,  как...  Ну,  не  буду.  Кончено,  решено  и
похоронено. Не правда ли? Вот я опять тебя узнаю; а то я совсем было в тупик
пришла. Ну, поцелуй же меня, моя умница!..
     Наталья  поднесла  руку  Дарьи  Михайловны  к  своим  губам,  а   Дарья
Михайловна поцеловала ее в наклоненную голову.
     - Слушайся всегда моих советов, не забывай,  что  ты  Ласунская  и  моя
дочь, - прибавила она, - и ты будешь счастлива. А теперь ступай.
     Наталья вышла молча. Дарья Михайловна поглядела ей  вслед  и  подумала:
"Она в меня - тоже будет увлекаться: mais elle aura  moins  d'abandon".28  И
Дарья  Михайловна  погрузилась  в  воспоминания  о  прошедшем  ...  о  давно
прошедшем...

     ----
     28 но она будет менее опрометчива (франц.).

     Потом она  велела  кликнуть  m-lle  Boncourt  и  долго  сидела  с  ней,
запершись вдвоем. Отпустив ее,  она  позвала  Пандалевского.  Ей  непременно
хотелось узнать настоящую  причину  отъезда  Рудина...  но  Пандалевский  ее
успокоил совершенно. Это было по его части.

     -------------

     На другой день Волынцев с сестрою приехал  к  обеду.  Дарья  Михайловна
была всегда очень любезна с ним, а на этот раз она особенно  ласково  с  ним
обращалась. Наталье было невыносимо тяжело; но Волынцев так был  почтителен,
так робко с ней заговаривал, что она в душе не могла не поблагодарить его.
     День прошел тихо, довольно скучно, но все, разъезжаясь,  почувствовали,
что попали в прежнюю колею; а это много значит, очень много.
     Да, все попали  в  прежнюю  колею...  все,  кроме  Натальи.  Оставшись,
наконец, одна,  она  с  трудом  дотащилась  до  своей  кровати  и,  усталая,
разбитая, упала лицом на  подушки.  Ей  так  горько,  и  противно,  и  пошло
казалось жить, так стыдно ей стало самой себя, своей  любви,  своей  печали,
что в это мгновение она  бы,  вероятно,  согласилась  умереть...  Много  еще
предстояло ей тяжелых дней, ночей бессонных, томительных  волнений;  но  она
была молода - жизнь только что начиналась для нее, а жизнь рано  или  поздно
свое возьмет. Какой бы удар ни поразил человека, он в тот же день, много  на
другой - извините за грубость выражения  -  поест,  и  вот  вам  уже  первое
утешение...
     Наталья  страдала  мучительно,  она  страдала  впервые...   Но   первые
страдания, как первая любовь, не повторяются - и слава богу!

ХII


     Минуло около двух лет. Настали первые дни мая. На балконе  своего  дома
сидела Александра Павловна, но уже не Липина, а Лежнева; она более года  как
вышла  замуж  за  Михайла  Михайлыча.  Она  по-прежнему  была  мила,  только
пополнела в последнее время. Перед балконом, от которого в сад вели ступени,
расхаживала кормилица с краснощеким ребенком на руках, в белой шинельке и  с
белым помпоном на шляпе. Александра Павловна то и дело взглядывала на  него.
Ребенок не пищал, с  важностью  сосал  свой  палец  и  спокойно  посматривал
кругом. Достойный сын Михайла Михайлыча уже сказывался в нем.
     Возле  Александры  Павловны  сидел  на  балконе  старый  наш  знакомец,
Пигасов. Он заметно поседел с тех пор, как мы расстались с  ним,  сгорбился,
похудел и шипел, когда говорил: один передний зуб у него вывалился;  шипение
придавало еще более ядовитости его речам... Озлобление не уменьшалось в  нем
с годами, но остроты  его  притуплялись,  и  он  чаще  прежнего  повторялся.
Михайла Михайлыча не было дома; его ждали к чаю. Солнце уже село.  Там,  где
оно закатилось,  полоса  бледно-золотого,  лимонного  цвела  тянулась  вдоль
небосклона; на противоположной стороне их было две: одна,  пониже,  голубая,
другая, выше, красно-лиловая. Легкие  тучки  таяли  в  вышине.  Все  обещало
постоянную погоду.
     Вдруг Пигасов засмеялся.
     - Чему вы, Африкан Семеныч? - спросила Александра Павловна.
     - Да так... Вчера, слышу я, один мужик говорит  жене  -  а  она,  этак,
разболталась: "Не скрыпи!.." Очень это мне понравилось. Не скрыпи!  Да  и  в
самом деле, о чем может рассуждать женщина? Я, вы знаете, никогда не  говорю
о присутствующих. Наши старики умнее нас были. У  них  в  сказках  красавица
сидит под окном, во лбу звезда, а сама ни гугу. Вот это как следует.  А  то,
посудите сами: третьего дня наша предводительша как из пистолета мне  в  лоб
выстрелила; говорит мне, что ей не нравится моя тенденция! Тенденция! Ну, не
лучше ли было и для нее и  для  всех,  если  б  каким-нибудь  благодетельным
распоряжением природы она лишилась вдруг употребления языка?
     - А вы все такой же, Африкан Семеныч: все нападаете на  нас,  бедных...
Знаете ли, ведь это в своем роде несчастье, право. Я о вас сожалею.
     - Несчастье? Что вы это  изволите  говорить!  Во-первых,  по-моему,  на
свете только три несчастья и есть: жить зимой  в  холодной  квартире,  летом
носить узкие сапоги да ночевать  в  комнате,  где  пищит  ребенок,  которого
нельзя посыпать персидским порошком; а во-вторых, помилуйте, я самый смирный
стал теперь человек. Хоть прописи с меня пиши! Вот как  я  нравственно  веду
себя.
     - Хорошо вы ведете себя, нечего сказать!  Не  дальше  как  вчера  Елена
Антоновна мне на вас жаловалась.
     - Вот как-с! А что она вам такое говорила, позвольте узнать?
     - Она говорила мне, что вы в течение целого  утра  на  все  ее  вопросы
только и отвечали, что "чего-с? чего-с?" да еще таким писклявым голосом.
     Пигасов засмеялся.
     - А ведь хорошая эта была мысль, согласитесь, Александра Павловна... а?
     - Удивительная! Разве можно быть этак с  женщиной  невежливым,  Африкан
Семеныч?
     - Как? Елена Антоновна, по-вашему, женщина?
     - Что же она, по-вашему?
     - Барабан,  помилуйте,  обыкновенный  барабан,  вот  по  которому  бьют
палками...
     - Ах, да! - перебила Александра Павловна, желая переменить разговор,  -
вас, говорят, поздравить можно?
     - С чем?
     - С окончанием тяжбы. Глиновские луга остались за вами...
     - Да, за мною, - мрачно возразил Пигасов.
     - Вы столько лет этого добивались, а теперь словно недовольны.
     - Доложу вам, Александра Павловна,  -  медленно  промолвил  Пигасов,  -
ничего не может быть хуже  и  обиднее  слишком  поздно  пришедшего  счастья.
Удовольствия оно все-таки вам доставить не может, а зато лишает  вас  права,
драгоценнейшего права - браниться и проклинать судьбу. Да, сударыня, горькая
и обидная штука - позднее счастие.
     Александра Павловна только плечами пожала.
     - Нянюшка, - начала она, - я думаю, Мише пора  спать  лечь.  Подай  его
сюда.
     И Александра Павловна занялась своим сыном, а Пигасов отошел, ворча, на
другой


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |