За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



знаешь, - начал опять, с ударением на  слове  "ты"  и  с  улыбкою,
Рудин, - во мне сидит какой-то червь, который грызет меня и гложет и не даст
мне успокоиться до  конца.  Он  наталкивает  меня  на  людей  -  они  сперва
подвергаются моему влиянию, а потом...
     Рудин провел рукой по воздуху.
     - С тех пор, как я  расстался  с  вами...  с  тобою,  я  переиспытал  и
переизведал многое... Начинал я жить, принимался за новое раз двадцать  -  и
вот видишь!
     - Выдержки в тебе не было, - проговорил, как бы про себя, Лежнев.
     - Как ты говоришь, выдержки во мне не было!.. Строить я никогда  ничего
не умел; да и мудрено, брат, строить, когда  и  почвы-то  под  ногами  нету,
когда самому приходится собственный  свой  фундамент  создавать!  Всех  моих
похождений, то есть, собственно говоря, всех моих неудач, я  тебе  описывать
не буду. Передам тебе два-три случая... те  случаи  из  моей  жизни,  когда,
казалось, успех уже улыбался мне, или нет,  когда  я  начинал  надеяться  на
успех - что не совсем одно и то же...
     Рудин откинул назад свои седые и уже жидкие волосы тем самым  движением
руки, какие он некогда отбрасывал свои темные и густые кудри.
     - Ну, слушай, - начал он.  -  Сошелся  я  в  Москве  с  одним  довольно
странным господином. Он был очень богат и владел  обширными  поместьями;  не
служил. Главная, единственная его страсть  была  любовь  к  науке,  к  науке
вообще. До  сих  пор  я  постигнуть  не  могу,  почему  эта  страсть  в  нем
проявилась! Шла она к нему, как к корове седло. Сам он с усилием держался на
высоте ума и говорить почти не умел, только поводил выразительно  глазами  и
значительно покачивал головой. Я, брат, не встречал бездарнее и  бедней  его
природы... В Смоленской губернии есть такие места - песок и  больше  ничего,
да изредка трава, которую ни одно животное есть не станет. Ничего ему в руки
не давалось - все так и ползло от него прочь, подальше; а он еще помешан был
на том, чтобы все легкое  делать  трудным.  Если  бы  это  зависело  от  его
распоряжений, у него бы люди ели пятками, право. Работал, писал и  читал  он
неутомимо. Он ухаживал  за  наукой  с  какою-то  упрямой  настойчивостью,  с
терпением страшным; самолюбие в  нем  было  огромное,  и  характер  он  имел
железный. Он жил один  и  слыл  чудаком.  Я  познакомился  с  ним...  ну,  и
понравился ему. Я, признаюсь, скоро его понял, но рвение его  меня  тронуло.
Притом, он владел такими средствами, столько можно было через  него  сделать
добра, принести пользы существенной... Я поселился у него  и  уехал  с  ним,
наконец, в его деревню. Планы, брат, у  меня  были  громадные:  я  мечтал  о
разных усовершенствованиях, нововведениях...
     - Как у Ласунской, помнишь, - заметил Лежнев с добродушной улыбкой.
     - Какое! там я знал, в душе, что из  слов  моих  ничего  не  выйдет;  а
тут... тут совсем другое поле раскрывалось передо мною... Я  навез  с  собою
агрономических книг... правда, я до  конца  не  прочел  ни  одной...  ну,  и
приступил к делу. Сначала оно не пошло, как я и  ожидал,  а  потом  оно  как
будто и пошло. Мой новый друг все помалчивал да посматривал, не  мешал  мне,
то есть до известной степени не мешал мне. Он  принимал  мои  предложения  и
исполнял их, но с упорством, туго, с тайной недоверчивостью, и все  гнул  на
свое. Он чрезвычайно  дорожил  каждой  своей  мыслью.  Взберется  на  нее  с
усилием, как божия коровка на конец былинки, и сидит, сидит на ней, все  как
будто крылья расправляет и полететь собирается - и вдруг свалится,  и  опять
полезет ... Не удивляйся всем этим сравнениям. Они еще тогда накипели у меня
на душе. Так я вот и бился года два. Дело подвигалось плохо, несмотря на все
мои хлопоты. Начал я уставать, приятель мой надоедал мне, я стал язвить его,
он  давил  меня,  словно  перина;  недоверчивость  его  перешла   в   глухое
раздражение, неприязненное чувство охватывало нас обоих,  мы  уже  не  могли
говорить ни о чем; он исподтишка, но беспрестанно старался доказать мне, что
не  подчиняется  моему  влиянию;  распоряжения  мои  либо  искажались,  либо
отменялись вовсе... Я заметил, наконец, что состою у  господина  помещика  в
качестве приживальщика по части  умственных  упражнений.  Горько  мне  стало
тратить попусту время и силы, горько почувствовать,  что  я  опять  и  опять
обманулся в своих ожиданиях. Я знал очень хорошо, что' я терял, уезжая; но я
не мог сладить с собой и в один день, вследствие  тяжелой  и  возмутительной
сцены, которой я был свидетелем и которая показала  мне  моего  приятеля  со
стороны уже слишком невыгодной, я рассорился с  ним  окончательно  и  уехал,
бросил барича-педанта, вылепленного из  степной  муки  с  примесью  немецкой
патоки...
     - То есть бросил насущный кусок хлеба, - проговорил  Лежнев  и  положил
обе руки на плечи Рудину.
     - Да, и очутился опять легок и гол в пустом  пространстве.  Лети,  мол,
куда хочешь... Эх, выпьем!
     - За твое здоровье!- промолвил Лежнев, приподнялся и поцеловал Рудина в
лоб. - За твое здоровье и в память  Покорского...  Он  также  умел  остаться
нищим.
     - Вот тебе и нумер первый  моих  похождений,  -  начал  спустя  немного
Рудин. - Продолжать, что ли?
     - Продолжай, пожалуйста.
     - Эх! да говорить-то не хочется. Устал я говорить, брат... Ну,  однако,
так и быть. Потолкавшись еще по разным местам... кстати, я бы мог рассказать
тебе, как я попал было в секретари к благонамеренному сановному лицу  и  что
из этого вышло; но это завело  бы  нас  слишком  далеко...  Потолкавшись  по
разным местам, я решился  сделаться,  наконец...  не  смейся,  пожалуйста...
деловым человеком, практическим. Случай такой вышел: я  сошелся  с  одним...
ты, может быть, слыхал о нем... с одним Курбеевым... нет?
     - Нет, не слыхал. Но, помилуй, Рудин, как  же  ты,  с  своим  умом,  не
догадался, что  твое  дело  не  в  том  состоит,  чтобы  быть...  извини  за
каламбур... деловым человеком?
     - Знаю, брат, что не в том; а впрочем, в чем оно состоит-то?.. Но  если
б ты видел Курбеева! Ты, пожалуйста,  не  воображай  его  себе  каким-нибудь
пустым болтуном. Говорят, я был красноречив когда-то.  Я  перед  ним  просто
ничего не значу.  Это  был  человек  удивительно  ученый,  знающий,  голова,
творческая, брат, голова  в  деле  промышленности  и  предприятий  торговых.
Проекты самые смелые, самые неожиданные так и  кипели  у  него  на  уме.  Мы
соединились с ним и решились употребить свои силы на общеполезное дело...
     - На какое, позволь узнать?
     Рудин опустил глаза.
     - Ты засмеешься.
     - Почему же? Нет, не засмеюсь.
     - Мы решились одну реку в К...ой губернии превратить  в  судоходную,  -
проговорил Рудин с неловкой улыбкой.
     - Вот как! Стало быть, этот Курбеев капиталист?
     - Он был беднее меня, - возразил Рудин  и  тихо  поникнул  своей  седой
головой.
     Лежнев захохотал, но вдруг остановился и взял за руку Рудина.
     - Извини меня, брат, пожалуйста, - заговорил он, - но я этого никак  не
ожидал. Ну, что ж, это предприятие ваше так и осталось на бумаге?
     - Не совсем. Начало исполнения было.  Мы  наняли  работников...  ну,  и
приступили. Но тут встретились различные препятствия.  Во-первых,  владельцы
мельниц никак не хотели понять нас, да сверх того, мы  с  водой  без  машины
справиться не могли, а на машину не хватило денег. Шесть месяцев прожили  мы
в землянках. Курбеев одним хлебом питался, я тоже недоедал.  Впрочем,  я  об
этом не сожалею: природа там удивительная. Мы  бились,  бились,  уговаривали
купцов, письма писали, циркуляры. Кончилось тем, что я последний  грош  свой
добил на этом проекте.
     - Ну! - заметил Лежнев, - я думаю, добить твой последний грош  было  не
мудрено.
     - Не мудрено, точно.
     Рудин глянул в окно.
     - А проект, ей-богу, был недурен и мог бы принесть огромные выгоды.
     - Куда же Курбеев этот делся? - спросил Лежнев.
     - Он? он в Сибири теперь, золотопромышленником сделался. И ты  увидишь,
он себе составит состояние; он не пропадет.
     - Может быть; но ты вот уж наверное


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |