За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



состояния себе не составишь.
     - Я? Что делать! Впрочем, я знаю, я всегда в глазах  твоих  был  пустым
человеком.
     - Ты? Полно, брат!.. Было время, точно, когда  мне  в  глаза  бросались
одни твои темные стороны; но теперь, поверь мне, я научился ценить тебя.  Ты
себе состояния не составишь... Да я люблю тебя за это... помилуй!
     Рудин слабо усмехнулся.
     - В самом деле?
     - Я уважаю тебя за это! - повторил Лежнев, - понимаешь ли ты меня?
     Оба помолчали.
     - Что ж, переходить к нумеру третьему? - спросил Рудин.
     - Сделай одолжение.
     - Изволь. Нумер третий и последний. С  этим  нумером  я  только  теперь
разделался. Но не наскучил ли я тебе?
     - Говори, говори.
     - Вот видишь ли, - начал  Рудин,  -  я  однажды  подумал  на  досуге...
досуга-то у меня всегда много было... я подумал: сведений у  меня  довольно,
желания добра... Послушай, ведь и ты не  станешь  отрицать  во  мне  желания
добра?
     - Еще бы!
     - На других всех пунктах я более или менее срезался... отчего бы мне не
сделаться педагогом, или, говоря попросту, учителем... чем так жить даром...
     Рудин остановился и вздохнул.
     - Чем жить даром, не лучше ли постараться передать другим, что я  знаю:
может быть, они извлекут из моих познаний хотя некоторую пользу. Способности
мои недюжинные же, наконец, языком я владею... Вот  я  и  решился  посвятить
себя этому новому делу. Хлопотно мне  было  достать  место;  частных  уроков
давать я не хотел; в низших училищах мне делать  было  нечего.  Наконец  мне
удалось достать место преподавателя в здешней гимназии.
     - Преподавателя - чего? - спросил Лежнев.
     - Преподавателя русской словесности. Скажу тебе, ни  за  одно  дело  не
принимался я с таким жаром, как за это. Мысль действовать на юношество  меня
воодушевила. Три недели просидел я над составлением вступительной лекции.
     - Ее нет у тебя? - перебил Лежнев.
     - Нет: затерялась куда-то. Она вышла недурна и понравилась. Как  теперь
вижу  лица  моих  слушателей,  -  лица   добрые,   молодые,   с   выражением
чистосердечного внимания, участия, даже  изумления.  Взошел  я  на  кафедру,
прочел лекцию в лихорадке; я думал, ее хватит на час с  лишком,  а  я  ее  в
двадцать минут кончил. Инспектор тут же сидел - сухой  старик  в  серебряных
очках и коротком парике, - он изредка наклонял голову в мою сторону. Когда я
кончил и  соскочил  с  кресел,  он  мне  сказал:  "Хорошо-с,  только  высоко
немножко, темновато, да и о самом предмете мало  сказано".  А  гимназисты  с
уважением проводили меня взорами... право. Ведь вот чем драгоценна молодежь!
Вторую  лекцию  я  принес  написанную,  и  третью  тоже...  потом   я   стал
импровизировать.
     - И имел успех? - спросил Лежнев.
     - Имел большой успех. Слушатели приходили толпами. Я им передавал  все,
что у меня было в душе. Между ними было  три-четыре  мальчика  действительно
замечательных; остальные меня понимали плохо. Впрочем, сознаться надо, что и
те, которые меня понимали, иногда смущали меня своими  вопросами.  Но  я  не
унывал. Любить-то меня все любили; я на репетициях ставил полные баллы всем.
Но тут началась против меня интрига... или нет! никакой интриги не было, а я
просто попал не в свою сферу. Я стеснял других,  и  меня  теснили.  Я  читал
гимназистам, как и студентам не всегда читают; слушатели мои  выносили  мало
из моих лекций... факты я сам знал плохо. Притом я не удовлетворялся  кругом
действий, который был мне назначен... уж это, ты  знаешь,  моя  слабость.  Я
хотел коренных преобразований, и, клянусь тебе, эти  преобразования  были  и
дельны и легки. Я надеялся провести их через директора, доброго  и  честного
человека, на которого я сначала имел влияние.  Его  жена  мне  помогала.  Я,
брат, в жизни своей не много встречал таких женщин.  Ей  уже  было  лет  под
сорок; но она верила в добро, любила все  прекрасное,  как  пятнадцатилетняя
девушка, и не боялась высказывать свои убеждения перед кем бы то ни было.  Я
никогда не забуду ее благородной восторженности и чистоты. По  ее  совету  я
написал было план... Но тут под меня подкопались, очернили меня  перед  ней.
Особенно повредил мне учитель математики, маленький человек, острый, желчный
и ни во что не веривший,  вроде  Пигасова,  только  гораздо  дельнее  его...
Кстати, что Пигасов, жив?
     - Жив и, вообрази, женился на мещанке, которая, говорят, его бьет.
     - Поделом! Ну, а Наталья Алексеевна здорова?
     - Да.
     - Счастлива?
     - Да.
     Рудин помолчал.
     - О чем,  бишь,  я  говорил...  да!  об  учителе  математики.  Он  меня
возненавидел, сравнивал мои лекции с фейерверком, подхватывал на лету каждое
не совсем ясное выражение, раз даже сбил  меня  на  каком-то  памятнике  ХVI
века... а главное, он заподозрил мои намерения; последний мой мыльный пузырь
наткнулся на него, как на булавку, и лопнул. Инспектор, с которым я сразу не
поладил,  восстановил  против  меня  директора;  вышла  сцена,  я  не  хотел
уступить, погорячился, дело дошло до сведения начальства;  я  принужден  был
выйти в отставку. Я этим не ограничился,  я  хотел  показать,  что  со  мной
нельзя поступить так... но со мной можно было  поступить,  как  угодно...  Я
теперь должен выехать отсюда.
     Наступило молчание. Оба приятеля сидели, понурив головы.
     Первый заговорил Рудин.
     - Да, брат, - начал он, - я теперь могу сказать с Кольцовым:  "До  чего
ты, моя молодость, довела меня, домыкала, что уж шагу ступить  некуда..."  И
между тем неужели я ни на что не был годен, неужели для  меня  так-таки  нет
дела на земле? Часто я ставил себе этот вопрос, и, как я  ни  старался  себя
унизить в собственных глазах, не мог же я не чувствовать в себе  присутствия
сил, не всем людям данных! Отчего же эти силы остаются  бесплодными?  И  вот
еще что: помнишь, когда мы с тобой были за границей, я был тогда  самонадеян
и ложен... Точно, я тогда ясно не сознавал, чего я хотел, я упивался словами
и верил в призраки; но теперь, клянусь тебе, я  могу  громко,  передо  всеми
высказать все, чего я желаю. Мне решительно скрывать нечего: я вполне,  и  в
самой сущности слова, человек благонамеренный; я смиряюсь, хочу  примениться
к обстоятельствам, хочу малого, хочу достигнуть цели близкой, принести  хотя
ничтожную пользу. Нет! не удается! Что это значит? Что  мешает  мне  жить  и
действовать, как другие?.. Я только об этом теперь и мечтаю. Но едва успею я
войти в определенное положение, остановиться на известной точке, судьба  так
и сопрет меня с нее долой... Я стал бояться ее - моей судьбы...  Отчего  все
это? Разреши мне эту загадку!
     - Загадку! - повторил Лежнев. - Да, это  правда.  Ты  и  для  меня  был
всегда  загадкой.  Даже  в  молодости,  когда,  бывало,  после  какой-нибудь
мелочной выходки, ты вдруг заговоришь так, что сердце дрогнет, а  там  опять
начнешь... ну, ты знаешь, что  я  хочу  сказать...  даже  тогда  я  тебя  не
понимал: оттого-то я разлюбил тебя... Сил в тебе  так  много,  стремление  к
идеалу такое неутомимое...
     - Слова, все слова! дел не было! - прервал Рудин.
     - Дел не было! Какие же дела...
     -  Какие  дела?  Слепую  бабку  и  все  ее  семейство  своими   трудами
прокормить, как, помнишь, Пряженцев... Вот тебе и дело.
     - Да; но доброе слово - тоже дело.
     Рудин посмотрел молча на Лежнева и тихо покачал головой.
     Лежнев хотел было что-то сказать и провел рукой по лицу.
     - Итак, ты едешь в деревню? - спросил он наконец.
     - В деревню.
     - Да разве у тебя осталась деревня?
     - Там что-то такое осталось. Две  души  с  половиною.  Угол  есть,  где
умереть. Ты, может быть, думаешь в  эту  минуту:  "И  тут  не  обошелся  без
фразы!" Фраза, точно, меня сгубила, она заела меня, я до конца не мог от нее
отделаться. Но то, что я сказал, не фраза. Не фраза, брат, эти белые волосы,
эти морщины; эти прорванные локти - не фраза. Ты всегда был строг ко мне,  и
ты был справедлив; но не до строгости теперь, когда уже все кончено, и масла
в лампаде нет, и сама лампада разбита, и вот-вот сейчас докурится 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |