За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



фитиль...
Смерть, брат, должна примирить наконец ...
     Лежнев вскочил.
     - Рудин! - воскликнул он, - зачем ты мне это говоришь? Чем  я  заслужил
это от тебя? Что я за судья такой, и что бы я был за человек,  если  б,  при
виде твоих впалых щек и морщин, слово: фраза - могло  прийти  в  голову?  Ты
хочешь знать, что я думаю о тебе? Изволь! я  думаю:  вот  человек...  с  его
способностями чего бы не мог  он  достигнуть,  какими  земными  выгодами  не
обладал бы теперь,  если  б  захотел!..  а  я  его  встречаю  голодным,  без
пристанища...
     - Я возбуждаю твое сожаление, - промолвил глухо Рудин.
     - Нет, ты ошибаешься. Ты уважение мне внушаешь  -  вот  что.  Кто  тебе
мешал проводить годы за годами у этого помещика, твоего приятеля, который, я
вполне уверен, если б ты только захотел под него подлаживаться,  упрочил  бы
твое состояние? Отчего ты не мог ужиться в гимназии, отчего  ты  -  странный
человек! - с какими бы помыслами ни  начинал  дело,  всякий  раз  непременно
кончал его тем, что жертвовал своими личными выгодами, не  пускал  корней  в
недобрую почву, как она жирна ни была?
     - Я родился перекати-полем, - продолжал Рудин с унылой усмешкой. - Я не
могу остановиться.
     - Это правда; но ты не можешь остановиться не оттого, что в тебе  червь
живет, как ты сказал мне сначала... Не червь в тебе живет, не дух  праздного
беспокойства: огонь любви к истине в тебе горит, и, видно, несмотря  на  все
твои дрязги, он горит в тебе сильнее, чем во многих, которые даже не считают
себя эгоистами, а тебя, пожалуй, называют интриганом. Да я первый  на  твоем
месте давно бы заставил замолчать в себе этого  червя  и  примирился  бы  со
всем; а в тебе даже желчи не  прибавилось,  и  ты,  я  уверен,  сегодня  же,
сейчас, готов опять приняться за новую работу, как юноша.
     - Нет, брат, я теперь устал, - проговорил Рудин. - С меня довольно.
     - Устал! Другой бы умер давно. Ты говоришь, смерть примиряет, а  жизнь,
ты думаешь не примиряет? Кто пожил, да не сделался снисходительным к другим,
тот сам  не  заслуживает  снисхождения.  А  кто  может  сказать,  что  он  в
снисхождении не нуждается? Ты сделал, что мог, боролся, пока мог... Чего  же
больше? Наши дороги разошлись...
     - Ты, брат, совсем  другой  человек,  нежели  я,  -  перебил  Рудин  со
вздохом.
     - Наши дороги разошлись, -  продолжал  Лежнев,  -  может  быть,  именно
оттого, что, благодаря моему состоянию, холодной крови да другим  счастливым
обстоятельствам, ничто мне не мешало сидеть сиднем да  оставаться  зрителем,
сложив руки, а ты должен был выйти  на  поле,  засучить  рукава,  трудиться,
работать. Наши дороги разошлись... но посмотри, как мы  близки  друг  другу.
Ведь мы говорим с тобой почти  одним  языком,  с  полунамека  понимаем  друг
друга, на одних чувствах выросли. Ведь уж мало нас остается, брат; ведь мы с
тобой последние могикане! Мы могли расходиться,  даже  враждовать  в  старые
годы, когда еще много жизни  оставалось  впереди;  но  теперь,  когда  толпа
редеет вокруг нас, когда новые поколения идут мимо нас, к  не  нашим  целям,
нам надобно крепко держаться друг за  друга.  Чокнемся,  брат,  и  давай-ка,
по-старинному: Gaudeamus igitur!29

     ----
     29 Итак, будем веселиться! (лат.)

     Приятели чокнулись стаканами и пропели растроганными и фальшивыми прямо
русскими голосами старинную студенческую песню.
     - Вот ты теперь в деревню едешь, - заговорил опять Лежнев. - Не  думаю,
чтоб ты долго в ней остался, и не могу себе представить, чем, где и  как  ты
кончишь... Но помни, что бы с тобою ни случилось, у тебя всегда есть  место,
есть гнездо, куда ты можешь укрыться. Это мой  дом...  слышишь,  старина?  У
мысли тоже есть свои инвалиды: надобно, чтоб и у них был приют.
     Рудин встал.
     - Спасибо тебе, брат, - продолжал он.  -  Спасибо!  Не  забуду  я  тебе
этого. Да только приюта я не стою. Испортил я свою жизнь и не служил  мысли,
как следует...
     - Молчи! - продолжал Лежнев. - Каждый остается  тем,  чем  сделала  его
природа, и больше требовать от него нельзя! Ты назвал себя Вечным Жидом... А
почему ты знаешь, может быть, тебе и следует так вечно странствовать,  может
быть, ты исполняешь этим высшее, для  тебя  самого  неизвестное  назначение:
народная мудрость гласит недаром, что все мы под богом ходим... Ты едешь,  -
продолжал Лежнев, видя, что Рудин  брался  за  шапку.  -  Ты  не  останешься
ночевать?
     - Еду! Прощай. Спасибо... А кончу я скверно.
     - Это знает бог... Ты решительно едешь?
     - Еду. Прощай. Не поминай меня лихом.
     - Ну, не поминай же лихом и меня... и не забудь,  что  я  сказал  тебе.
Прощай...
     Приятели обнялись. Рудин быстро вышел.
     Лежнев долго ходил-взад и вперед по комнате, остановился  перед  окном,
подумал, промолвил вполголоса: "бедняк!" - и,  сев  за  стол,  начал  писать
письмо к своей жене.
     А на дворе поднялся ветер и завыл зловещим завываньем, тяжело и  злобно
ударяясь в звенящие стекла. Наступила долгая, осенняя ночь. Хорошо тому, кто
в такие ночи сидит под кровом дома,  у  кого  есть  теплый  уголок...  И  да
поможет господь всем бесприютным скитальцам!

     -------------

     В знойный полдень 26 июня 1848 года,  в  Париже,  когда  уже  восстание
"национальных мастерских" было почти подавлено, в одном из тесных  переулков
предместия Св. Антония баталион линейного войска брал  баррикаду.  Несколько
пушечных выстрелов уже разбили ее; ее  защитники,  оставшиеся  в  живых,  ее
покидали и только думали о собственном  спасении,  как  вдруг  на  самой  ее
вершине, на  продавленном  кузове  поваленного  омнибуса,  появился  высокий
человек в старом сюртуке, подпоясанном красным шарфом, и соломенной шляпе на
седых, растрепанных волосах. В одной руке он держал красное знамя, в  другой
- кривую  и  тупую  саблю  и  кричал  что-то  напряженным,  тонким  голосом,
карабкаясь кверху и  помахивая  и  знаменем  и  саблей.  Венсенский  стрелок
прицелился в него - выстрелил... Высокий человек  выронил  знамя  -  и,  как
мешок, повалился лицом вниз, точно в ноги кому-то поклонился... Пуля  прошла
ему сквозь самое сердце.
     - Тiens! - сказал один из убегавших insurges другому,  -  on  vient  de
tuer le Polonais.30

     ----
     30 Смотри-ка!.. поляка убили. Insurge - повстанец (франц.).

     - Bigre!31 - ответил тот, и оба бросились в подвал дома, у которого все
ставни были закрыты и стены пестрели следами пуль и ядер.
     ----
     31 Черт возьми! (франц.)

     Этот "Polonais" был - Дмитрий Рудин.


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |