За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Рудин



  - Не можете ли вы одолжить  мне  карандашика?  -  обратился  Пигасов  к
Басистову.
     Басистов не тотчас понял, что у него спрашивал Пигасов.
     - Зачем вам карандаш? - проговорил он наконец.
     - Хочу записать вот эту последнюю фразу господина Рудина.  Не  записав,
позабудешь, чего доброго! А согласитесь сами, такая  фраза  все  равно,  что
большой шлем в ералаши.
     - Есть вещи, над которыми смеяться и трунить грешно, Африкан Семеныч! -
с жаром проговорил Басистов и отвернулся от Пигасова.
     Между тем Рудин  подошел  к  Наталье.  Она  встала:  лицо  ее  выразило
замешательство.
     Волынцев, сидевший подле нее, тоже встал.
     - Я вижу фортепьяно, - начал Рудин мягко и ласково, как  путешествующий
принц, - не вы ли играете на нем?
     - Да, я играю, -  проговорила  Наталья,  -  но  не  очень  хорошо.  Вот
Константин Диомидыч гораздо лучше меня играет.
     Пандалевский выставил свое лицо и оскалил зубы.
     - Напрасно вы это говорите, Наталья Алексеевна: вы играете нисколько не
хуже меня.
     - Знаете ли вы "Erlkonig"11 Шуберта? - спросил Рудин.

     ----
     11 "Лесной царь" (нем.).

     -  Знает,  знает!  -   подхватила   Дарья   Михайловна.   -   Садитесь,
Constantin... А вы любите музыку, Дмитрий Николаич?
     Рудин только наклонил слегка голову и провел рукой по волосам,  как  бы
готовясь слушать... Пандалевский заиграл.
     Наталья встала возле фортепьяно, прямо напротив Рудина. С первым звуком
лицо его  приняло  прекрасное  выражение.  Его  темно-синие  глаза  медленно
блуждали, изредка останавливаясь на Наталье. Пандалевский кончил.
     Рудин ничего не сказал и  подошел  к  раскрытому  окну.  Душистая  мгла
лежала мягкой пеленою над садом; дремотной свежестью дышали близкие деревья.
Звезды тихо теплились. Летняя ночь и нежилась и  нежила.  Рудин  поглядел  в
темный сад - и обернулся.
     - Эта  музыка  и  эта  ночь,  -  заговорил  он,  -  напомнили  мне  мое
студенческое время в Германии: наши сходки, наши серенады...
     - А вы были в Германии? - спросила Дарья Михайловна.
     - Я провел год в Гейдельберге и около года в Берлине.
     - И одевались студентом? Говорят, они там как-то особенно одеваются.
     - В Гейдельберге я носил  большие  сапоги  со  шпорами  и  венгерку  со
шнурками и волосы отрастил до самых плеч... В  Берлине  студенты  одеваются,
как все люди.
     - Расскажите нам что-нибудь из вашей студенческой жизни,  -  промолвила
Александра Павловна.
     Рудин начал рассказывать. Рассказывал он не совсем удачно. В  описаниях
его недоставало красок. Он не умел  смешить.  Впрочем,  Рудин  от  рассказов
своих заграничных похождений скоро перешел к общим рассуждениям  о  значении
просвещения и  науки,  об  университетах  и  жизни  университетской  вообще.
Широкими и смелыми чертами набросал он громадную картину. Все слушали его  с
глубоким вниманием. Он говорил мастерски, увлекательно, не совсем ясно... но
самая эта неясность придавала особенную прелесть его речам.
     Обилие мыслей мешало Рудину выражаться определительно и  точно.  Образы
сменялись образами; сравнения, то неожиданно смелые, то поразительно верные,
возникали за сравнениями. Не самодовольной изысканностью опытного говоруна -
вдохновением дышала его нетерпеливая импровизация. Он  не  искал  слов:  они
сами послушно и свободно приходили к нему на уста, и каждое слово, казалось,
так и лилось прямо из души, пылало всем жаром убеждения. Рудин  владел  едва
ли не высшей тайной - музыкой красноречия. Он умел, ударяя по одним  струнам
сердец, заставлять смутно звенеть и  дрожать  все  другие.  Иной  слушатель,
пожалуй, и не понимал в точности, о  чем  шла  речь;  но  грудь  его  высоко
поднималась,  какие-то  завесы  разверзались  перед  его   глазами,   что-то
лучезарное загоралось впереди.
     Все мысли Рудина казались  обращенными  в  будущее;  это  придавало  им
что-то стремительное и молодое ... Стоя у  окна,  не  глядя  ни  на  кого  в
особенности, он говорил - и, вдохновенный  общим  сочувствием  и  вниманием,
близостию молодых женщин,  красотою  ночи,  увлеченный  потоком  собственных
ощущений, он возвысился до красноречия, до поэзии... Самый звук его  голоса,
сосредоточенный и тихий, увеличивал обаяние; казалось, его  устами  говорило
что-то высшее, для него самого  неожиданное...  Рудин  говорил  о  том,  что
придает вечное значение временной жизни человека.
     - Помню я одну скандинавскую легенду, - так кончил он. - Царь  сидит  с
своими воинами в темном и длинном сарае, вокруг огня. Дело происходит ночью,
зимой. Вдруг небольшая птичка влетает в раскрытые двери и вылетает в другие.
Царь замечает, что эта птичка, как человек в мире: прилетела  из  темноты  и
улетела в темноту, и недолго побыла в тепле и свете...  "Царь,  -  возражает
самый старый из воинов, - птичка  и  во  тьме  не  пропадет  и  гнездо  свое
сыщет..." Точно, наша жизнь быстра и ничтожна; но  все  великое  совершается
через людей. Сознание быть орудием тех высших сил должно  заменить  человеку
все другие радости: в самой смерти найдет он свою жизнь, свое гнездо...
     Рудин остановился и потупил глаза с улыбкой невольного смущения.
     - Vous etes un poete12, - вполголоса проговорила Дарья Михайловна.

     ----
     12 Вы - поэт (франц.).

     И все  с  ней  внутренно  согласились  -  все,  исключая  Пигасова.  Не
дождавшись конца длинной речи Рудина,  он  тихонько  взял  шляпу  и,  уходя,
озлобленно прошептал стоявшему близ двери Пандалевскому:
     - Нет! поеду к дуракам!
     Впрочем, никто его не удерживал и не заметил его отсутствия.
     Люди внесли ужин, и, полчаса спустя, все разъехались и разошлись. Дарья
Михайловна  упросила  Рудина   остаться   ночевать.   Александра   Павловна,
возвращаясь с братом домой в  карете,  несколько  раз  принималась  ахать  и
удивляться необыкновенному уму Рудина. Волынцев  соглашался  с  ней,  однако
заметил, что он  иногда  выражается  немного  темно...  то  есть  не  совсем
вразумительно, прибавил он, желая, вероятно, пояснить свою  мысль;  но  лицо
его омрачилось, и взгляд, устремленный в угол кареты, казался еще грустнее.
     Пандалевский,  ложась  спать  и  снимая  свои  вышитые  шелком  помочи,
проговорил вслух: "Очень ловкий человек!" -  и  вдруг,  сурово  взглянув  на
своего казачка-камердинера, приказал ему выйти. Басистов целую ночь не  спал
и не раздевался, он до самого утра все писал письмо к одному своему товарищу
в Москву; а Наталья хотя и разделась и легла в постель, но тоже ни на минуту
не уснула и не закрывала даже  глаз.  Подперши  голову  рукою,  она  глядела
пристально в темноту; лихорадочно бились ее  жилы,  и  тяжелый  вздох  часто
приподнимал ее грудь.

IV


     На другое утро Рудин только  что  успел  одеться,  как  явился  к  нему
человек от Дарьи Михайловны с приглашением пожаловать  к  ней  в  кабинет  и
откушать с  ней  чай.  Рудин  застал  ее  одну.  Она  очень  любезно  с  ним
поздоровалась, осведомилась, хорошо ли он провел ночь, сама налила ему чашку
чаю, спросила даже, довольно ли сахару, предложила ему папироску и раза  два
опять повторила, что удивляется, как она давно с ним не познакомилась. Рудин
сел было несколько поодаль; но Дарья Михайловна  указала  ему  на  небольшое
пате', стоявшее подле ее кресла, и, слегка наклонясь в его  сторону,  начала
расспрашивать его об его семействе,  об  его  намерениях  и  предположениях.
Дарья Михайловна говорила небрежно, слушала рассеянно; но Рудин очень хорошо
понимал, что она ухаживала за ним, чуть  не  льстила  ему.  Недаром  же  она
устроила это утреннее свидание, недаром оделась  просто,  но  изящно,  a  la
madame  Recamier!13  Впрочем,   Дарья   Михайловна   скоро   перестала   его
расспрашивать: она начала ему рассказывать о  себе,  о  своей  молодости,  о
людях,   с   которыми   она   зналась.   Рудин   с   участием   внимал    ее
разглагольствованиям, хотя - странное дело! - о каком бы лице ни  заговорила
Дарья Михайловна, на первом плане оставалась все-таки она, она  одна,  а  то
лицо как-то скрадывалось и исчезало. Зато Рудин  узнал


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |