За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



от  бешенства...  -  Вы  вот  как  позволяете  себе
отзываться о человеке, которого уважают такие особы, как граф Блазенкрампф и
князь Коврижкин!
     Нежданов пожал плечами.
     - Хороша рекомендация: князь Коврижкин, этот лакей-энтузиаст...
     - Ladislas - мой друг! - закричал Калломейцев. - Он  мой  товарищ  -  и
я...
     - Тем хуже для вас, - перебил Нежданов, -  значит,  вы  разделяете  его
образ мыслей и мои слова относятся также к вам.
     Калломейцев помертвел от злости.
     - Ка... как? Что? Как вы смеете? На... надобно вас... сейчас...
     - Что вам угодно сделать со мною  сейчас?  -  вторично,  с  иронической
вежливостью перебил Нежданов.
     Бог ведает, чем бы разрешилась эта схватка между двумя врагами, если бы
Сипягин не прекратил ее в самом начале. Возвысив голос и  приняв  осанку,  в
которой неизвестно что преобладало: важность  ли  государственного  человека
или же достоинство хозяина дома - он с спокойной твердостью объявил, что  не
желает слышать более у себя за столом подобные неумеренные выражения; что он
давно поставил себе правилом (он  поправился:  священным  правилом)  уважать
всякого рода убеждения, но только с тем (тут он поднял  указательный  палец,
украшенный гербовым кольцом), чтобы они удерживались  в  известных  границах
благопристойности и благоприличия; что если он, с одной стороны, не может не
осудить  в  г-не  Нежданове  некоторую  невоздержность  языка,   извиняемую,
впрочем, молодостью его лет, то, с другой стороны, не может также одобрить в
г-не Калломейцеве ожесточение его  нападок  на  людей  противного  лагеря  -
ожесточение, объясняемое, впрочем, его рвением к общему благу.
     - Под моим кровом, - так кончил он, -  под  кровом  Сипягиных,  нет  ни
якобинцев, ни клевретов, а есть только добросовестные люди, которые, однажды
поняв друг друга, непременно кончат тем, что подадут друг другу руки!
     Нежданов  и Калломейцев умолкли оба - однако руки друг другу не подали;
видно,  час  взаимного  понимания не наступил для них. Напротив: они никогда
еще  не  чувствовали  такой  сильной  взаимной  ненависти.  Обед  кончился в
неприятном  и  неловком  молчании;  Сипягин  попытался  рассказать  какой-то
дипломатический  анекдот,  но  так  и бросил его на полпути. Марианна упорно
глядела  в свою тарелку. Ей не хотелось выказать сочувствия, возбужденного в
ней  речами Нежданова, не из трусости - о, нет! но надо было прежде всего не
выдать   себя   Сипягиной.   Она  чувствовала  на  себе  ее  проницательный,
пристальный взор. И действительно, Сипягина не спускала с нее глаз - с нее и
с  Нежданова.  Его неожиданная вспышка сперва поразила умную барыню, а потом
ее  как  будто  что  озарило  - да так, что она невольно шепнула: - А!.. Она
вдруг  догадалась,  что  Нежданов  отвернулся  от  нее,  тот самый Нежданов,
который  еще  недавно  шел  к  ней  в  руки.  "Тут что-то произошло... Уж не
Марианна  ли?  Да,  наверное,  Марианна  ...  Он  ей нравится... да и он..."
"Надо  принять  меры",  -  так  заключила  она свои рассуждения, а между тем
Калломейцев  задыхался  от  негодования.  Даже  играя  в преферанс, часа два
спустя, он произносил слова: "Пас!" или "Покупаю!" - с наболевшим сердцем, и
в  голосе  его  слышалось глухое тремоло обиды, хотя он и показывал вид, что
"презирает"!  Один  Сипягин  был,  собственно,  даже очень доволен всей этой
сценой. Ему пришлось выказать силу своего красноречия, усмирить начинавшуюся
бурю...  Он  знал  латинский  язык, и вергилиевское: Quos ego! (Я вас!) - не
было  ему  чуждым.  Сознательно  он  не сравнивал себя с Нептуном, но как-то
сочувственно вспомнил о нем.

                                     ХV

     Как  только оказалось возможным, Нежданов отправился к себе в комнату и
заперся.  Ему  не  хотелось ни с кем видеться - ни с кем, кроме Марианны. Ее
комната  находилась  на  самом  конце  длинного коридора, пересекавшего весь
верхний  этаж. Нежданов только раз - и то на несколько минут - заходил туда;
но  ему  казалось, что она не рассердится, если он к ней постучится, что она
даже  желает  переговорить  с  ним.  Было  уже  довольно поздно, часов около
десяти;  хозяева,  после  сцены за обедом, не считали нужным его тревожить и
продолжали  играть  в  карты  с Калломейцевым. Валентина Михайловна раза два
наведалась  о Марианне, так как она тоже исчезла скоро после стола. - Где же
Марианна  Викентьевна? - спросила она сперва по-русски, потом по-французски,
не  обращаясь ни к кому в особенности, а более к стенам, как это обыкновенно
делают очень удивленные люди; впрочем, она вскоре сама занялась игрой.
     Нежданов прошелся несколько раз по своей комнате, потом  отправился  по
коридору до Марианниной двери - и тихонько постучался. Ответа  не  было.  Он
постучался еще раз - попытался отворить дверь... Она оказалась запертою.  Но
не успел он вернуться к себе, сесть на стул, как его собственная дверь слабо
скрипнула и послышался голос Марианны:
     - Алексей Дмитрич, это вы приходили ко мне?
     Он тотчас вскочил и бросился в коридор; Марианна стояла  перед  дверью,
со свечой в руке, бледная и неподвижная.
     - Да... я... - шепнул он.
     - Пойдемте, - отвечала она и пошла по коридору; но, не дойдя до  конца,
остановилась и толкнула рукою низкую дверь. Нежданов увидал небольшую, почти
пустую комнату. - Войдемте лучше сюда, Алексей Дмитрич, здесь нам  никто  не
помешает. - Нежданов повиновался. Марианна поставила свечку на подоконник  и
обернулась к Нежданову .
     - Я понимаю, почему вам именно меня хотелось видеть, -  начала  она,  -
вам очень тяжело жить в этом доме, и мне тоже.
     - Да; я хотел вас видеть, Марианна Викентьевна,- отвечал Нежданов, - но
мне не тяжело здесь с тех пор, как я сблизился с вами.
     Марианна улыбнулась задумчиво.
     - Спасибо, Алексей Дмитрич, - но скажите, неужели вы намерены  остаться
здесь после всех этих безобразий?
     - Я думаю, меня здесь не оставят - мне откажут! - отвечал Нежданов.
     - А сами вы не откажетесь?
     - Сам... Нет.
     - Почему?
     - Вы хотите знать правду? Потому что вы здесь.
     Марианна наклонила голову и отошла немного в глубь комнаты.
     -  И  к  тому  же,  - продолжал Нежданов, - я обязан остаться здесь. Вы
ничего  не  знаете,  но я хочу, я чувствую, что должен вам все сказать. - Он
подступил  к  Марианне  и  схватил  ее за руку. Она ее не приняла - и только
посмотрела  ему  в  лицо. - Послушайте! - воскликнул он с внезапным, сильным
порывом. - Послушайте меня! - И тотчас же, не садясь ни на одно из двух-трех
стульев,  находившихся в комнате, продолжая стоять перед Марианной и держать
ее  руку,  Нежданов  с  увлечением,  с  жаром, с неожиданным для него самого
красноречием  сообщил  Марианне  свои планы, намерения, причину, заставившую
его  принять  предложение  Сипягина,  -  все  свои  связи,  знакомства, свое
прошедшее,  все,  что  он  скрывал,  что никому не высказывал! Он упомянул о
полученных  письмах,  о  Василии  Николаевиче,  обо всем - даже о Силине! Он
говорил  торопливо, без запинки, без малейшего колебанья - словно он упрекал
себя  в  том,  что до сих пор не посвятил Марианны во все свои тайны, словно
извинялся перед нею. Она его слушала внимательно, жадно; на первых порах она
изумилась...   Но  это  чувство  тотчас  исчезло.  Благодарностъ,  гордость,
преданность,  решимость  -  вот чем переполнялась ее душа. Ее лицо, ее глаза
засияли;  она  положила  другую  свою  руку  на  руку  Нежданова  -  ее губы
раскрылись восторженно... Она вдруг страшно похорошела!
     Он остановился наконец - глянул на нее и как будто впервые  увидал  это
лицо, которое в то же время так было и дорого ему, и так знакомо.
     Он вздохнул сильно, глубоко
     - Ах, как я хорошо сделал, что вам все сказал! едва могли  шепнуть  его
губы.
     - Да, хорошо... хорошо! - повторила  она  тоже  шепотом.  Она  невольно
подражала ему, да и голос ее угас.- И значит, вы знаете, - продолжала она, -
что я в вашем распоряжении, что я хочу быть тоже полезной вашему делу, что я
готова сделать все, что будет нужно, пойти куда прикажут, что я всегда, всею
душою, желала того же, что и вы...
      Она тоже умолкла. Еще одно слово - и у ней брызнули
бы слезы умиления. Все ее крепкое существо стало внезапно
мягко как воск. Жажда деятельности, жертвы,
жертвы немедленной - вот чем она томилась.
     Чьи-то шаги послышались за дверью - осторожные, быстрые, легкие шаги.
     Марианна вдруг  выпрямилась,  освободила  свои  руки  -  и  вся  тотчас
переменилась и повеселела. Что-то презрительное, что-то удалое мелькнуло  по
ее лицу.
     -  Я  знаю,  кто  нас  подслушивает в эту минуту, - проговорила она так
громко,  что  в коридоре явственным отзвучием раздавалось каждое ее слово, -
госпожа Сипягина подслушивает нас... но мне это совершенно все равно.
     Шорох шагов прекратился.
     - Так как же? - обратилась Марианна к Нежданову, - что же  мне  делать?
как помочь вам? Говорите... говорите скорей! Что делать?
     - Что? - промолвил Нежданов. - Я еще не знаю... Я получил от  Маркелова
записку...
     - Когда? Когда?
     - Сегодня вечером. Надо мне ехать завтра с ним к Соломину на завод.
     - Да... да... Вот еще славный человек - Маркелов! Вот настоящий друг!
     - Такой же, как я?
     Марианна глянула прямо в лицо Нежданову.
     - Нет - не такой же.
     - Как?.
     Она вдруг отвернулась.
     - Ах! да разве вы не знаете, чем вы для меня стали и что я  чувствую  в
эту минуту...
     Сердце Нежданова  сильно  забилось,  и  взор  опустился  невольно.  Эта
девушка, которая полюбила его - его,  бездомного  горемыку,  -  которая  ему
доверяется, которая готова идти за ним, вместе с ним, к одной и той же цели,
- эта чудесная девушка - Марианна - в  это  мгновенье  стала  для  Нежданова
воплощением всего хорошего, правдивого на земле, воплощением  не  испытанной
им семейной,  сестриной,  женской  любви,  -  воплощением  родины,  счастья,
борьбы, свободы!
     Он поднял голову - и увидал ее глаза, снова на него обращенные...
     О, как проникал их светлый, славный взгляд в самую глубь его души!
     - Итак, - начал он неверным голосом,  -  я  еду  завтра...  И  когда  я
вернусь оттуда, я скажу... вам... (ему вдруг стало неловко говорить Марианне
"вы"), скажу вам, что узнаю, что  будет  решено.  Отныне  все,  что  я  буду
делать, все, что я буду думать, - все, все сперва узнаешь... ты.
     - О мой друг! - воскликнула Марианна и опять схватила его руку. - Я  то
же самое обещаю тебе!
     Это "тебе" вышло у ней так легко и просто, как  будто  иначе  и  нельзя
было - как будто это было товарищеское "ты".
     - А письмо можно видеть?
     - Вот оно, вот.
     Марианна пробежала письмо и чуть не с  благоговением  подняла  на  него
взор.
     - На тебя возлагают такие важные поручения?
     Он улыбнулся ей в ответ и спрятал письмо в карман.
     - Странно, - промолвил он, - ведь мы объяснились друг другу в  любви  -
мы любим друг друга, - а ни слова об этом между нами не было.
     - К чему?  -  шепнула  Марианна  и  вдруг  бросилась  к  нему  на  шею,
притиснула свою голову к его плечу... Но они даже не поцеловались - это было
бы пошло и почему-то жутко, так, по крайней мере, чувствовали они оба,  -  и
тотчас же разошлись, крепко-крепко стиснув друг другу руку.
     Марианна вернулась за свечой, которую оставила  на  подоконнике  пустой
комнаты, - и только тут нашло на нее нечто вроде недоумения. Она погасила ее
и в глубокой  темноте,  быстро  скользнув  по  коридору,  вернулась  в  свою
комнату, разделась и легла в той же для нее почему-то отрадной темноте.

                                    XVI

     На  другое утро, когда Нежданов проснулся, он не только не почувствовал
никакого  смущения  при  воспоминании  о  том,  что  произошло  накануне, но
напротив:  он  исполнился  какой-то  хорошей  и  трезвой  радостью, точно он
совершил   дело,   которое,   по-настоящему,   давно   следовало  совершить.
Отпросившись  на  два  дня  у  Сипягина,  который  согласился на его отлучку
немедленно,  но  строго, Нежданов уехал к Маркелову. Перед отъездом он успел
свидеться  с  Марианной.  Она  тоже  нисколько  не стыдилась и не смущалась,
глядела спокойно и решительно, и спокойно говорила ему "ты". Волновалась она
только о том, что он узнает у Маркелова, и просила сообщить ей все.
     - Это само собою разумеется, - отвечал Нежданов.
     "И в самом деле, - думалось  ему,  -  чего  нам  тревожиться?  В  нашем
сближении личное чувство играло роль... второстепенную -  а  соединились  мы
безвозвратно. Во имя дела? Да, во имя дела!"
     Так думалось Нежданову, и он сам не подозревал, сколько было правды - и
неправды - в его думах.
     Он  застал  Маркелова  в  том  же  усталом  и  суровом настроении духа.
Пообедавши  кое-как и кое-чем, они отправились в известном уже нам тарантасе
(вторую  пристяжную, очень молодую и не бывавшую еще в упряжке лошадь, взяли
напрокат  у  мужика  - маркеловская еще хромала) на большую бумагопрядильную
фабрику   купца   Фалеева,  где  жил  Соломин.  Любопытство  Нежданова  было
возбуждено:  ему очень хотелось поближе познакомиться с человеком, о котором
в  последнее время он слышал так много. Соломин был предупрежден; как только
оба  путешественника  остановились у ворот фабрики и назвались их немедленно
провели  в  невзрачный  флигелек, занимаемый "механиком-управляющим". Сам он
находился  в  главном  фабричном корпусе; пока один из рабочих бегал за ним,
Нежданов  и Маркелов успели подойти к окну и осмотреться. Фабрика, очевидно,
была  в  полном  расцветании и завалена работой; отовсюду несся бойкий гам и
гул  непрестанной  деятельности:  машины пыхтели и стучали, скрыпели станки,
колеса жужжали, хлюпали ремни, катились и исчезали тачки, бочки, нагруженные
тележки;   раздавались   повелительные  крики,  звонки,  свистки;  торопливо
пробегали  мастеровые  в  подпоясанных  рубахах,  с  волосами, прихваченными
ремешком,  рабочие  девки  в ситцах; двигались запряженные лошади... Людская
тысячеголовая  сила  гудела вокруг, натянутая как струна. Все шло правильно,
разумно,  полным  махом;  но  не  только  щегольства  или аккуратности, даже
опрятности  не  было  заметно  нигде  и  ни в чем; напротив - всюду поражала
небрежность,  грязь,  копоть;  там  стекло  в  окне  разбито, там облупилась
штукатурка,  доски  вывалились,  зевает  настежь растворенная дверь; большая
лужа, черная, с радужным отливом гнили, стоит посреди главного двора; дальше
торчат груды разбросанных кирпичей; валяются остатки рогож, циновок, ящиков,
обрывки  веревок;  шершавые  собаки  ходят  с подтянутыми животами и даже не
лают;  в  уголку под забором сидит мальчик лет четырех, с огромным животом и
взъерошенной  головой, весь выпачканный в саже, - сидит и безнадежно плачет,
словно оставленный целым миром рядом с ним, замаранная той же сажей, свинья,
окруженная  пестрыми поросятами, пожирает капустные кочерыжки; дырявое белье
болтается на протянутой веревке - а какой смрад, какая духота всюду! Русская
фабрика - как есть; не немецкая и не французская мануфактура.
     Нежданов глянул на Маркелова.
     -  Мне  столько  натолковали об отменных способностях Соломина, - начал
он, - что, признаюсь, меня весь этот беспорядок удивляет; я этого не ожидал.
     -  Беспорядка  тут  нет,  -  отвечал  угрюмо Маркелов, - а неряшливость
русская.  Все-таки  миллионное  дело!А  ему  приспособляться приходится: и к
старым  обычаям,  и  к  делам,  и  к  самому хозяину. Вы имеете ли понятие о
Фалееве?
     - Никакого.
     - Первый по Москве алтынник. Буржуй - одно слово!
     В эту минуту Соломин вошел в комнату. Нежданову пришлось разочароваться
в  нем  так  же,  как  и  в  фабрике.  На  первый  взгляд Соломин производил
впечатление  чухонца  или,  скорее,  шведа. Он был высокого роста, белобрыс,
сухопар,  плечист;  лицо имел длинное, желтое, нос короткий и широкий, глаза
очень  небольшие,  зеленоватые,  взгляд спокойный, губы крупные и выдвинутые
вперед;  зубы  белые,  тоже  крупные,  и  раздвоенный  подбородок, чуть-чуть
обросший  пухом.  Одет  он  был ремесленником, кочегаром: на туловище старый
пиджак  с  отвислыми  карманами, на голове клеенчатый помятый картуз, на шее
шерстяной  шарф,  на  ногах  дегтярные  сапоги.  Его сопровождал человек лет
сорока,  в  простой чуйке, с чрезвычайно подвижным цыганским лицом и черными
как  смоль, пронзительными глазами, которыми он, как только вошел, так разом
и  окинул  Нежданова...  Маркелова  он  уже  знал. Звали его Павлом; он слыл
фактотумом Соломина.
     Соломин  подошел  не  спеша  к  обоим  посетителям,  даванул молча руку
каждого   из   них   своей  мозолистой,  костлявой  рукой,  вынул  из  стола
запечатанный  пакет и передал его, тоже молча, Павлу, который тотчас и вышел
вон  из комнаты. Потом он потянулся, крякнул; сбросив картуз с затылка долой
одним  взмахом  руки,  присел  на  деревянный  крашеный  стульчик  и, указав
Маркелову и Нежданову на такой же диван,промолвил:
     - Прошу!
     Маркелов сперва познакомил Соломина с Неждановым; тот ему снова даванул
руку.  Потом  Маркелов  начал  говорить  о "деле", упомянул о письме Василия
Николаевича. Нежданов подал это письмо Соломину. Пока он читал внимательно и
не  торопясь,  переводя  глаза со строки на строку, Нежданов глядел на него.
Соломин  сидел  близ  окна;  уже  низкое солнце ярко освещало его загорелое,
слегка  вспотевшее  лицо,  его  белокурые  запыленные  волосы, зажигая в них
множество  золотистых  точек.  Его ноздри подрыгивали и раздувались во время
чтения  и  губы  шевелились, как бы произнося каждое слово; он держал письмо
крепко  и  высоко  обеими  руками.  Все  это, 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |