За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



бог  ведает почему, нравилось
Нежданову.  Соломин  возвратил  письмо  Нежданову,  улыбнулся  ему  и  опять
принялся слушать Маркелова. Тот говорил, говорил - и умолк наконец.
     -  Знаете  ли  что,  -  начал  Соломин, и голос его, немного сиплый, но
молодой  и  сильный,  тоже  понравился  Нежданову,  - у меня здесь не совсем
удобно;  поедемте-ка  к  вам  - до вас всего семь верст. Ведь вы в тарантасе
приехали?
     - Да.
     -  Ну...  место  мне  будет.  Через  час  у  меня работы кончаются, и я
свободен. Мы и потолкуем. Вы тоже свободны ? - обратился он к Нежданову.
     - До послезавтра.
     - И прекрасно. Мы вот заночуем у них. Можно будет, Сергей Михайлович?
     - Что за вопрос! Конечно, можно.
     - Ну - я сейчас. Дайте только пообчиститься немного.
     - А как у вас по фабрике? - значительно спросил Маркелов.
     Соломин глянул в сторону.
     - Мы потолкуем, - промолвил он вторично. - Погодите-ка... я сейчас... Я
кое-что забыл.
     Он  вышел.  Если  бы  не  хорошее  впечатление,  которое он произвел на
Нежданова,  тот  бы,  пожалуй,  подумал  и  даже,  быть  может, спросил бы у
Маркелова:  "Уж  не  отлынивает  ли он?" Но ему ничего подобного в голову не
пришло.
     Час  спустя, в то время, когда из всех этажей громадного здания по всем
лестницам  спускалась  и  во  все  двери  выливалась шумная фабричная толпа,
тарантас,  в  котором  сидели Маркелов, Нежданов и Соломин, выезжал из ворот
на дорогу.
     -  Василий  Федотыч! Действовать? - закричал Соломину напоследок Павел,
проводивший его до ворот.
     - Попридержи... - отвечал Соломин. - Это насчет одной ночной  операции,
- пояснил он своим товарищам.
     Приехали они в Борзенково, поужинали - больше приличия ради,  -  а  там
запылали  сигары  и  начались  разговоры,  те  ночные,  неутомимые   русские
разговоры, которые в таких размерах и  в  таком  виде  едва  ли  свойственны
другому  какому  народу.  Впрочем,  и  тут  Соломин  не  оправдал   ожиданий
Нежданова. Он говорил  замечательно  мало...  так  мало,  что  почти,  можно
сказать,  постоянно  молчал;  но  слушал  пристально,  и   если   произносил
какое-либо суждение или замечание, то оно было и дельно, и  веско,  и  очень
коротко. Оказалось, что Соломин не верил в близость революции в России;  но,
не желая навязывать свое мнение другим, не мешал им попытаться и посматривал
на них - не издали, а сбоку. Он хорошо знал потербургских  революционеров  и
до некоторой степени сочувствовал им, ибо был сам из народа; но  он  понимал
невольное отсутствие  этого  самого  народа,  без  которого  "ничего  ты  не
поделаешь" и которого долго готовить надо - да и не так и не тому,  как  те.
Вот он и держался в стороне - не  как  хитрец  и  виляка,  а  как  малый  со
смыслом, который не хочет даром губить не себя  ни  других.  А  послушать...
отчего не послушать - и даже  поучиться,  если  так  придется.  Соломин  был
единственный сын дьячка: у него было пять сестер - все замужем за  попами  и
дьяконами; но он с согласия отца, степенного  и  трезвого  человека,  бросил
семинарию, стал заниматься математикой и особенно пристрастился к  механике;
попал на завод к англичанину,  который  полюбил  его  как  сына  и  дал  ему
средства съездить в Манчестер, где он пробыл два года и выучился английскому
языку. На фабрику московского купца он попал недавно и  хотя  с  подчиненных
взыскивал,  -  потому  что  в  Англии  на  эти  порядки  насмотрелся,  -  но
пользовался их расположением: свой, дескать,  человек!  Отец  им  был  очень
доволен, называл его "обстоятельным" и только жалел о том, что сын  жениться
не желает.
     В течение ночного разговора у Маркелова Соломин, как  мы  уже  сказали,
почти  все  молчал;  но  когда  Маркелов  принялся  толковать  о   надеждах,
возлагаемых им на фабричных, Соломин,  по  своему  обыкновению,  лаконически
заметил, что у нас на Руси фабричные не то, что за границей, - самый  тихоня
народ.
     - А мужики? - спросил Маркелов.
     -  Мужики?  Кулаков  меж  ними  уже теперь завелось довольно и с каждым
годом  больше  будет,  а  кулаки только свою выгоду знают; остальные - овцы,
темнота.
     - Так где же искать?
     Соломин улыбнулся.
     - Ищите и обрящете.
     Он   почти   постоянно  улыбался,  и  улыбка  его  была  тоже  какая-то
бесхитростная  - но не безотчетная, как и весь он. С Неждановым он обходился
особенным  образом: молодой студент возбуждал в нем участие, почти нежность.
В  течение  того же ночного разговора Нежданов вдруг разгорячился и пришел в
азарт;  Соломин  тихонько  встал и, перейдя своей развалистой походкой через
всю комнату, запер открывшееся за головой Нежданова окошко...
     -  Как  бы  вы  не  простудились,  - добродушно промолвил он в ответ на
изумленный взгляд оратора.
     Нежданов  стал  расспрашивать  его  о  том,  какие  социальные  идеи он
пытается  провести  во  вверенной  ему фабрике и намерен ли он устроить дело
так, чтобы работники участвовали в барыше?
     -  Душа  моя! - отвечал Соломин, мы школу завели и больницу маленькую -
да и то патрон упирался, как медведь!
     Раз  только  Соломин рассердился не на шутку и так ударил своим могучим
кулаком  по  столу,  что все на нем подпрыгнуло, не исключая пудовой гирьки,
приютившейся  возле  чернильницы. Ему рассказали о какой-то несправедливости
на  суде,  о  притеснении  рабочей  артели...  Когда  же Нежданов и Маркелов
принимались  говорить,  как  "приступить",  как  привести  план  в действие,
Соломин  продолжал  слушать с любопытством, даже с уважением - но сам уже не
произносил  ни слова. До четырех часов длилась эта их бсседа. И о чем, о чем
они   не  перетолковали!  Маркелов  между  прочим  таинственно  намекнул  на
неутомимого путешественника Кислякова, на его письма, которые становятся все
интереснее  да  интереснее,  он обещал показать Нежданову некоторые из них и
даже  дать  их  ему  на дом, так как они очень пространны и писаны не совсем
разборчивым  почерком;  да  и  сверх того, в них много учености и даже стихи
попадаются  -  но  не  какие-нибудь  легкомысленные,  а  с  социалистическим
направлением!  От  Кислякова  Маркелов  перешел  к солдатам, к адъютантам, к
немцам  -  договорился  наконец  до  своих  артиллерийских  статей; Нежданов
упомянул  об антагонизме Гейне и Берне, о Прудоне, о реализме в искусстве, а
Соломин  слушал,  слушал, вникал, покуривал - и, не переставая улыбаться, не
сказав  ни  одного  остроумного  слова,  казалось, лучше всех понимал, в чем
состояла, собственно, вся суть.
     Пробило  четыре  часа... Нежданов и Маркелов едва держались на ногах от
усталости,  а  Соломон  хоть бы в одном глазе! Приятели разошлись; но прежде
было  сообща  положено:  на  следующий  день отправиться в город к староверу
купцу  Голушкину, для пропаганды: сам Голушкин был очень ретив - да и обещал
прозелитов!  Соломин  высказал  было  сомнение: стоит ли посещать Голушкина?
Однако потом согласился, что стоит.

                                    XVII

     Гости  Маркелова  еще  спали, когда к нему явился посланец с письмом от
его  сестры, г-жи Сипягиной. В этом письме Валентина Михайловна говорила ему
о каких-то хозяйственных пустячках, просила его послать ей взятую им книгу -
да  кстати  в  постскриптуме  сообщала  ему  "забавную"  новость: его бывшая
пассия, Марианна, влюбилась в учителя Нежданова, а учитель в нее; и это она,
Валентина Михайловна, не сплетни передает, а видела все собственными глазами
и  слышала  собственными  ушами.  Лицо Маркелова стало темнее ночи...но он и
слова  не  промолвил:  велел  отдать  посланцу книгу - и, увидевши сошедшего
сверху  Нежданова,  обычным  образом  с  ним  поздоровался, даже передал ему
обещанную  пачку  кисляковских  посланий,  но  не  остался  с  ним,  а  ушел
"по-хозяйству."  Нежданов  вернулся к себе в комнату и пробежал отданные ему
письма.  Молодой  пропагандист  в  них  толковал  постоянно  о себе, о своей
судорожной  деятельности  по  его  словам,  он  в  последний  месяц обскакал
одиннадцать  уездов, был в девяти городах, двадцати девяти селах, пятидесяти
трех  деревнях,  одном  хуторе  и восьми заводах; шестнадцать ночей провел в
сенных  сараях, одну в конюшне, одну даже в коровьем хлеве (тут он заметил в
скобках с нотабене, что блоха его не берет); лазил по землянкам, по казармам
рабочих,  везде  поучал,  наставлял,  книжки  раздавал  и  на  лету  собирал
сведения;  иные  записывал  на  месте,  другие  заносил  себе  в  память, по
новейшим  приемам  мнемоники;  написал  четырнадцать больших писем, двадцать
восемь малых и восемнадцать записок (из коих четыре карандашом, одну кровью,
одну  сажей,  разведенной на воде); и все это он успевал сделать, потому что
научился  систематически распределять время, принимая в руководство Квинтина
Джонсона,  Сверлицкого, Каррелиуса и других публицистов и статистиков. Потом
он  говорил  опять-таки о себе, о своей звезде, о том, как и в чем именно он
дополнил  теорию  страстей  Фуриэ;  уверял,  что  он  первый отыскал наконец
"почву",  что  он  "не  пройдет  над  миром  безо всякого следа", что он сам
удивляется тому, как это он, двадцатидвухлетний юноша, уже решил все вопросы
жизни  и  науки  -  и что он перевернет Россию, даже "встряхнет" ее! Dixi!!-
приписывал  он  в  строку.  Это слово: Dixi - попадалось часто у Кислякова и
всегда  с  двумя  восклицательными  знаками.  В  одном из писем находилось и
социалистическое  стихотворение,  обращенное  к одной девушке и начинавшееся
словами:

                    Люби  не  меня - но  идею!

     Нежданов  внутренно  подивился не столько самохвальству г-на Кислякова,
сколько  честному  добродушию  Маркелова  ...  но  тут  же  подумал: "Побоку
эстетика!  и  господин  Кисляков может быть полезен". К чаю все три приятеля
сошлись  в  столовой;  но вчерашнее словопрение между ними не возобновилось.
Никому  из  них  не  хотелось  говорить - но один Соломин молчал спокойно; и
Нежданов  и  Маркелов  казались  внутренно  взволнованными.  После  чаю  они
отправились  в  город; старый слуга Маркелова, сидя на рундучке, сопровождал
своего  бывшего  барина  обычным  унылым  взором.  Купец Голушкин, с которым
предстояло   познакомиться   Нежданову,   был  сын  разбогатевшего  торговца
москательным  товаром  -  из  староверов-федосеевцев.  Сам  он  не  увеличил
отцовского состояния, ибо был, как говорится, жуир, эпикуреец на русский лад
-  и никакой в торговых делах сообразительности не имел. Это был человек лет
сорока,  довольно тучный и некрасивый, рябой, с небольшими свиными глазками;
говорил  он  очень  поспешно  и  как бы путаясь в словах; размахивал руками,
ногами   семенил,   похохатывал  ...  вообще  производил  впечатление  парня
дурковатого,  избалованного  и  крайне  самолюбивого.  Сам  он  почитал себя
человеком   образованным,   потому   что  одевался  по-немецки  и  жил  хотя
грязненько,  да  открыто,  знался  с  людьми  богатыми  - и в театр ездил, и
протежировал   каскадных   актрис,   с   которыми   изъяснялся  на  каком-то
необычайном,  якобы  французском  языке. Жажда популярности была его главною
страстью:  греми, мол, Голушкин, по всему свету! То Суворов или Потемкин - а
то  Капитон  Голушкин!  Эта  же самая страсть, победившая в нем прирожденную
скупость,  бросила  его, как он не без самодовольства выражался, в оппозицию
(прежде  он  говорил просто "в позицию", но потом его научили) - свела его с
нигилистами:  он  высказывал  самые  крайние  мнения, трунил над собственным
староверством,  ел  в  пост  скоромное, играл в карты, а шампанское пил, как
воду.  И  все  сходило  ему  с  рук;  потому, говорил он, у меня всякое, где
следует,  начальство закуплено, всякая прореха зашита, все рты заткнуты, все
уши  завешены.  Он  был вдов, бездетен; сыновья его сестры с подобострастным
трепетом  вились  около  него...  но  он обзывал их непросвещенными олухами,
варварами  и  едва  пускал  их  к  себе на глаза. Жил он в большом каменном,
довольно   неряшливо   содержанном   доме;   в  иных  комнатах  мебель  была
заграничная,   а   в   иных  ничего  не  было,  кроме  крашеных  стульев  да
клеенчатого  дивана.  Картины  висели  везде  -  и  везде прескверные: рыжие
ландшафты,  лиловые морские виды, "Поцелуй" Моллера, толстые голые женщины с
красными  коленками  и  локтями.  Хоть  у Голушкина и не было семьи но много
разной  челяди  и  приживальщиков  ютилось  под  его кровлей: не из щедрости
принимал  он  их,  а  опять-таки  из  популярничанья  - да чтоб было над кем
командовать  и  ломаться.  "Мои  клиенты",  -  говорил  он, когда желал пыль
пустить в глаза; книг он не читал, а ученые выражения запоминал отлично.
     Молодые  люди застали Голушкина в его кабинете. Облеченный в долгополое
пальто,  с сигарой во рту, он притворялся, что читает газету. При виде их он
тотчас  вскочил,  заметался,  покраснел,  закричал,  чтобы  скорей  подавали
закуску,  что-то  спросил,  чему-то  засмеялся  - и все для него новое лицо.
Услышав, что он студент, Голушкин опять засмеялся, пожал ему вторично руку и
промолвил:
     -  Славно! славно! нашего полку прибыло... Учение свет, неучение тьма -
я сам на медные гроши учен, но понимаю, потому достиг! Нежданову показалось,
что  г-н  Голушкин  робеет  и конфузится... да оно действительно и было так.
"Смотри, брат Капитон! не ударь лицом в грязь!" - было его первой мыслью при
виде   каждого   нового   лица.  Он,  однако..  скоро  оправился  и  тем  же
торопливо-шепелявым,  спутанным языком начал говорить о Василии Николаевиче,
об  его  характере,  о необходимости про... па... ганды (он это слово хорошо
знал, но выговаривал медленно); о том, что у него, Голушкина, открылся новый
молодец,  пренадежный; что, кажется, время теперь уже близко, назрело для...
для  ланцета  (при этом он глянул на Маркелова, который, однако, даже бровью
не повел); потом, обратясь к Нежданову, он принялся расписывать самого себя,
не  хуже  чем  сам великий корреспондент Кисляков. Что он, мол, из самодуров
вышел  давно,  что  он хорошо знает права пролетариев (и это слово он помнил
твердо),  что  хотя  он  собственно  торговлю  бросил и занимается банковыми
операциями - для наращения капитала, - но это только для того, чтобы капитал
сей  в  данную  минуту мог послужить в пользу... в пользу общему движению, в
пользу,  так  сказать,  народу;  а  что  он,  Голушкин, в сущности презирает
капитал!  Тут  вошел  человек  с  закуской, и Голушкин значительно крякнул и
попросил:  не  угодно  ли  пройтись  по  рюмочке?  -  и сам первый "хлопнул"
внушительную   чарочку   перцовки.  Гости  принялись  за  закуску.  Голушкин
запихивал   себе  в  рот  громадные  куски  паюсной  икры  и  пил  исправно,
приговаривая:  "Пожалуйте,  господа,  пожалуйте,  хороший  макончик!"  Снова
обратившись  к Нежданову, он спросил его, откуда он прибыл, надолго ли и где
обретается; а узнав, что он живет у Сипягина, воскликнул:
     -  Знаю  я  этого  барина!  Пустой!  -  И  тут  же  начал  бранить всех
землевладельцев  С...ой  губернии  за  то,  что  в  них не только нет ничего
гражданственного, но даже собственных интересов они не чувствуют... Только -
чудное  дело!  -  сам  бранится,  а глаза бегают и видно в них беспокойство.
Нежданов не мог себе хорошенько отдать отчета, что это за человек и зачем он
им  нужен.  Соломин,  по  обыкновению,  помалчивал;  а Маркелов принял такой
сумрачный  вид,  что  Нежданов  спросил  его  наконец:  что  с ним? - На что
Маркелов  отвечал,  что  с  ним  - ничего, но таким тоном, каким обыкновенно
отвечают  люди,  когда  хотят  дать понять, что есть, мол, что-то, да не про
тебя.  Голушкин  опять  принялся  сперва  бранить  кого-то,  а потом хвалить
молодежь:  какие, дескать, теперь умницы пошли! У-умницы! У! Соломин перебил
его вопросом: кто, мол, тот молодец надежный, о котором он говорил, и где он
его  отыскал?  Голушкин  расхохотался,  повторил  раза  два:  а вот увидите,
увидите   -   и   начал   расспрашивать   его   об   его  фабрике  и  об  ее
"плуте"-владельце,  на что Соломин отвечал весьма односложно. Тогда Голушкин
налил   всем  шампанского  и,  наклонясь  к  уху  Нежданова,  шепнул:  -  За
республику! - и выпил бокал залпом. Нежданов пригубил.
     Соломин   заметил,  что  он  вина  утром  не  пьет;  Маркелов  злобно и
решительно  выпил  свой  бокал до дна. Казалось, нетерпенье грызло его: вот,
мол,  мы  все  прохлаждаемся,  а  к настоящему разговору не приступаем... Он
ударил по столу, сурово промолвил: - Господа! - и собрался было говорить...
     Но  в  это  мгновенье вошел в комнату прилизанный человечек с кувшинным
рыльцем  и  чахоточный на вид, в купеческом нанковом кафтанчике, обе руки на
отлет.   Поклонившись  всей  компании,  человек  доложил  что-то  вполголоса
Голушкину.
     -  Сейчас, сейчас, - отвечал тот торопливо. - Господа, - прибавил он, -
я должен просить извинения... Мне Вася вот, мой приказчик, одну таку "вещию"
сказал  (Голушкин  выразился  так  нарочно, шутки ради), что мне беспременно
предстоит  на  время  отлучиться;  но надеюсь, господа, что вы согласитесь у
меня сегодня откушать - в три часа; и гораздо тогда нам будет свободнее!
     Ни  Соломин,  ни  Нежданов  не  знали, что ответить; но Маркелов тотчас
промолвил, с той же суровостью на лице и в голосе:
     - Конечно, будем; а то что же это за комедия?
     -  Благодарим  покорно, - подхватил Голушкин и, нагнувшись к Маркелову,
присовокупил:  - "Тыщу" рублев во всяком случае на дело жертвую... в этом не
сомневайся!  И  при  этом  он  раза  три двинул правой рукой с оттопыренными
мизинцем и большим пальцем: "верно, значит!"
     Он проводил гостей до двери и, стоя на пороге, крикнул:
     - Буду ждать в три


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |