За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



часа!
     - Жди! - отвечал один Маркелов.
     - Господа! - промолвил Соломин, как только все трое очутились на улице.
- Я возьму извозчика - и поеду на фабрику.Что мы будем делать до обеда? Бить
баклуши?  Да  и купец наш...мне кажется, от него, как от козла, - ни шерсти,
ни молока.
     -  Ну,  шерсть-то  будет,  -  заметил  угрюмо Маркелов. - Он вот деньги
обещает. Или вы им брезгаете? Нам во все входить нельзя. Мы - не разборчивые
невесты.
     -  Стану  я  брезгать!  -  спокойно проговорил Соломин. - Я только себя
спрашиваю,  какую  пользу  мое  присутствие  может  принести.  А  впрочем, -
прибавил  он,  глянув  на  Нежданова и улыбнувшись, - извольте, останусь. На
людях и смерть красна.
     Маркелов поднял голову.
     - Пойдем пока в городской сад; погода хорошая. На людей посмотрим.
     - Пойдем.
     Они пошли - Маркелов и Соломин впереди, Нежданов за ними.

                                   XVIII

     Странное  было  состояние  его  души. В последние два дня сколько новых
ощущений, новых лиц... Он в первый раз в жизни сошелся с девушкой, которую -
по  всей  вероятности  -  полюбил;  он  присутствовал  при  начинаниях дела,
которому  -  по  всей  вероятности  -  посвятил  все  свои силы... И что же?
Радовался  он?  Нет.  Колебался  он?  Трусил?  Смущался? О, конечно нет. Так
чувствовал  ли  он,  по  крайней  мере,  то  напряжение  всего  существа, то
стремление  вперед,  в  первые  ряды  бойцов,  которое  вызывается близостью
борьбы?  тоже  нет.  Да верит ли он, наконец, в это дело? Верит ли он в свою
любовь?  -  О,  эстетик  проклятый! Скептик! - беззвучно шептали его губы. -
Отчего эта усталость, это нежелание даже говорить, как только он не кричит и
не беснуется? Какой внутренний голос желает он заглушить в себе этим криком?
Но  Марианна,  этот славный, верный товарищ, эта чистая, страстная душа, эта
чудесная  девушка,  разве она его нелюбит? Не великое разве это счастье, что
он  встретился  с  нею,  что  он  заслужил  ее  дружбу, ее любовь? И эти два
существа,  которые  теперь  идут  перед  ним,  этот  Маркелов, этот Соломин,
которого  он  знал еще мало, но к которому чувствует такое влечение, - разве
они  не  отличные  образчики  русской  сути,  русской  жизни - и знакомство,
близость  с ними не есть ли также счастье? Так отчего же это неопределенное,
смутное,  ноющее  чувство?  К  чему, зачем эта грусть? - Коли ты рефлектер и
меланхолик, - снова шептали его губы, - какой же ты к черту революционер? Ты
пиши  стишки,  да кисни, да возись с собственными мыслишками и ощущеньицами,
да  копайся в разных психологических соображеньицах и тонкостях, а главное -
не  принимай  твоих  болезненных,  нервических  раздражений  и  капризов  за
мужественное  негодование,  за честную злобу убежденного человека! О Гамлет,
Гамлет, датский принц, как выйти из твоей тени? Как перестать подражать тебе
во всем, даже в позорном наслаждении самобичевания?
     - Алексис! Друг! Российский Гамлет! - раздался вдруг, как бы в отзвучие
всем этим размышлениям, знакомый писклявый голос. - Тебя ли я вижу?!
     Нежданов  поднял  глаза  -  и  с изумлением увидел перед собою Паклина!
Паклина в образе пастушка, облеченного в летнюю одежду бланжевого цвету, без
галстука  на  шее,  в  большой соломенной шляпе, обвязанной голубой лентой и
надвинутой на самый затылок, и в лаковых башмачках!
     Он тотчас подковылял к Нежданову и ухватился за его руки.
     -  Во-первых,  -  начал  он,  -  хотя  мы  в  публичном  саду, надо, по
старинному  обычаю,  обняться... и поцеловаться... Раз! два! три! Во-вторых,
ты  знай,  что,  если бы я тебя не встретил сегодня, ты бы, наверное, завтра
улицезрел  меня,  ибо  мне  известно  твое  местопребывание и я даже нарочно
прибыл  в  сей  город... каким манером - об этом после. В-третьих, познакомь
меня  с твоими товарищами. Скажи мне вкратце, кто они, а им - кто я, и будем
наслаждаться жизнью!
     Нежданов исполнил желание своего друга, назвал его, Маркелова, Соломина
и сказал о каждом из них, кто он такой, где живет, что делает и т.п.
     -  Прекрасно! - воскликнул Паклин, - а теперь позвольте мне отвести вас
всех  вдаль от толпы, которой, впрочем, нет, на уединенную скамейку, сидя на
которой  я  в  часы  мечтаний  наслаждаюсь  природой.  Удивительный там вид:
губернаторский  дом, две полосатых будки, три жандарма и ни одной собаки! Не
удивляйтесь,  однако,  слишком  моим речам, которыми я столь тщетно стараюсь
рассмешить  вас!  Я, по мнению моих друзей, представляю русское остроумие...
оттого-то, вероятно, я и хромаю.
     Паклин  повел  приятелей  к  "уединенной  скамейке" и усадил их на ней,
предварительно   согнав  с  нее  двух  салопниц.  Молодые  люди  "обменялись
мыслями"...  занятие  большей  частью  довольно скучное - особенно на первых
порах - и необыкновенно бесплодное.
     - Стой! - воскликнул вдруг Паклин, обернувшись к Нежданову, - надо тебе
объяснить,  почему  я  здесь.  Ты  знаешь,  я  свою сестру каждое лето увожу
куда-нибудь;  когда  я  узнал,  что  ты  отправляешься  в соседство здешнего
города,  я  и  вспомнил,  что  в самом этом городе живут два удивительнейших
субъекта:  муж  и  жена, которые нам доводятся сродни... по матери. Мой отец
был  мещанин (Нежданов это знал, но Паклин сказал это для тех двух), а она -
дворянка.  И  давным-давно они нас к себе зазывают! - Стой! - думаю я... Это
мне  на руку. Люди они добрейшие, сестре у них будет - лафа; чего же больше?
Вот  мы  и  прикатили. И уж точно! Так нам здесь хорошо...сказать нельзя! Но
что  за субъекты! Что за субъекты! Вам непременно надо с ними познакомиться!
-  Что  вы  здесь  делаете?  Где  вы  обедаете? И зачем вы, собственно, сюда
приехали?
     -  Мы  обедаем  сегодня у одного Голушкина... Здесь есть такой купец, -
отвечал Нежданов.
     - В котором часу?
     - В три часа.
     -  И  вы  видитесь  с  ним  насчет...  насчет...  - Паклин обвел взором
Соломина, который улыбался, и Маркелова, который все темнел да темнел...
     -  Да  ты  им,  Алеша,  скажи... сделай какой-нибудь фармазонский знак,
право...  скажи,  что  со  мной ведь чиниться нечего... Ведь я ваш... вашего
общества...
     - Голушкин тоже наш, - заметил Нежданов.
     -  Ну вот и чудесно! До трех часов еще времени много. Послушайтесь меня
- пойдемте к моим родственникам!
     - Да ты с ума сошел! Как же можно так...
     - Об этом ты не беспокойся! уж это я на себя беру. Представь: оазис! Ни
политика,  ни  литература,  ни  что современное туда и не заглядывает. Домик
какой-то  пузатенький  каких  теперь и не видать нигде; запах в нем - антик;
люди  -  антик;  воздух  -  антик...  за  что ни возьмись - антик, Екатерина
Вторая,  пудра,  фижмы, восемнадцатый век! Хозяева... представь: муж и жена,
оба   старенькие-престаренькие,  однолетки  -  и  без  морщин;  кругленькие,
пухленькие,  опрятненькие,  настоящие  попугайчики-переклитки;  а  добры  до
глупости,  до  святости, бесконечно! Мне скажут, "бесконечная" доброта часто
бывает  сопряжена с отсутствием нравственного чувства... Но я в эти тонкости
не  вхожу и знаю только, что мои старички-добрячки И детей никогда не имели.
Блаженные!  Их  так  в  городе  блаженными  и  зовут. Одеты оба одинаково, в
какие-то  полосатые  капоты  -  и материя такая добротная: такой тоже теперь
нигде  не  сыщешь.  Похожи  друг  на друга ужасно, только вот что у одной на
голове  чепец,  а  у  другого  колпак  - и с такими же рюшами, как на чепце;
только  без банта. Не будь этого банта - так и не узнаешь, кто - кто; к тому
ж  и  муж-то безбородый. И зовут их: одного - Фомушка, а другую - Фимушка. Я
тебе  говорю  -  деньги следовало бы платить, чтоб только посмотреть на них.
Любят  друг  друга  до  невозможности;  а посетит их кто - милости просим! И
такие  податливые: сейчас все свои штучки покажут. Только одно: курить у них
нельзя; не то чтобы они были раскольники - но уж очень им табак мерзит... Да
ведь  в их времена кто же и курил? Зато и канареек они не держат, потому что
птица  эта  тоже  мало  была тогда распространена... И это великое счастие -
согласитесь! Ну что ж? идете вы?
     - Я, право же, не знаю, - начал Нежданов.
     -  Стой:  я  еще не все сообщил. Голоса у них одинаковые: закрой глаза,
так   и   не   знаешь,   кто  говорит.  Только  у  Фомушки  речь  как  будто
почувствительней.  Вот вы, господа, собираетесь теперь на великое дело, быть
может  на  страшную  борьбу...  Что бы вам, прежде чем бросится в эти бурные
волны, окунуться...
     - В стоячую воду? - перебил Маркелов.
     -  А  хоть  бы  и так? Стоячая она, точно; только не гнилая. Такие есть
степные  прудки; они хоть и не проточные, а никогда не зацветают, потому что
на  дне  у  них  есть  ключи.  И  у  моих старичков есть ключи - там, на дне
сердца,  чистые-пречистые.  Уж  одно  то:  хотите  вы  узнать, как жили сто,
полтораста  лет  тому  назад?  Так спешите, идите за мною. А то придет вдруг
день  и  час  -  один  и  тот  же час непременно для обоих, - и свалятся мои
переклитки  со  своих  жердочек, и всякий антик тотчас с ними прекратится, и
пузатенький  дом  пропадет - и вырастет на его месте то, что, по словам моей
бабушки,  всегда  вырастает  на  месте,  где  была  "человечина",  а именно:
крапива,  репейник,  осот, полынь и конский щавель; самой улицы не будет - и
придут люди, и ничего уже больше такого не найдут во веки веков!..
     - А что? - воскликнул Нежданов, - и впрямь пойти?
     - Я с великим даже удовольствием готов, - промолвил Соломин,  -  не  по
моей это части, а все-таки любопытно, и коли  господин  Паклин  точно  может
поручиться, что мы своим приходом никого не обеспокоим, то... почему же...
     - Да уж не сомневайтесь! - воскликнул в свою очередь Паклин, -  восторг
произведете - и  больше  ничего.  Какие  тут  церемонии!  Говорят  вам:  они
блаженные, мы их петь заставим. А вы, господин Маркелов, согласны?
     Маркелов сердито повел плечами.
     - Не оставаться же мне тут одному! Извольте вести.
     Молодые люди поднялись со скамейки.
     - Какой это у тебя барин грозный, - шепнул Паклин  Нежданову,  указывая
на Маркелова, - ни дать ни взять Иоанн Предтеча,  наевшийся  акрид...  одних
акрид, без меда! А тот,  -  прибавил  он,  кивнув  головой  на  Соломина,  -
чудесный! Как это он славно улыбается! Я заметил, так улыбаются только такие
люди, которые выше других, а сами этого не знают.
     - Разве бывают такие люди? - спросил Нежданов.
     - Редко; но бывают, - отвечал Паклин.

                                    XIX

     Фомушка  и  Фимушка  -  Фома Лаврентьевич и Евфимия Павловна Субочевы -
принадлежали  оба  к  одному и тому же коренному русскому дворянскому роду и
счтались  чуть  ли не самыми старинными обитателями города С. Они вступили в
брак очень рано - и очень давно тому назад поселились в дедовском деревянном
доме  на  краю  города,  никогда  оттуда  не  выезжали и ни в чем никогда не
изменили  ни  своего  образа  жизни,  ни  своих  привычек.  Время, казалось,
остановилось  для  них;  никакое  "новшевство"  не  проникало  за границу их
"оазиса".  Состояние  у  них  было  небольшое;  но  мужички  их  по-прежнему
привозили им по нескольку раз в год домашнюю живность и провизию; староста в
указанный  срок  являлся  с  оброчными  деньгами  и парой рябчиков, будто бы
застреленных  в  господских  лесных,  в  действительности давно исчезнувших,
дачах;  его  поили  чаем  на пороге гостиной, дарили ему баранью шапку, пару
зеленых  замшевых  рукавиц  и  отпускали  с богом. Дворовые люди по-прежнему
наполняли  субочевский  дом.  Старый слуга Каллиопыч, облеченный в камзол из
необычайно  толстого  сукна  с  стоячим  воротником  и  маленькими стальными
пуговицами,  по-прежнему  докладывал  нараспев,  что  "кушанье  на столе", и
засыпал,  стоя  за  креслом  барыни. Буфет был у него на руках; он заведовал
"разной бакалией, кардамонами и лимонами", а на вопрос: не слыхал ли он, что
для  всех  крепостных  вышла воля, всякий раз отвечал, что мало ли кто какие
мелет  враки;  это,  мол,  у  турков  бывает  воля,  а  его, слава богу, она
миновала.  Девка  Пуфка  из  карлиц держалась для развлечения, а старая няня
Васильевна  во  время  обеда  входила  с  большим темным платком на голове и
рассказывала   шамкавшим   голосом   про   всякие  новости:  про  Наполеона,
двенадцатый  год,  про  антихриста  и  белых арапов; а не то, подперши рукою
подбородок, словно горюя, сообщала, какой она видела сон и что он означал, и
что  у  ней  на  картах  вышло. Самый дом Субочевых отличался от всех других
домов  в  городе:  он  был  весь  построен  из  дуба  и  окна  имел  в  виде
равносторонних четырехугольников; двойные рамы никогда не вынимались! И были
в  нем  всевозможные сенцы, и горенки, и светлицы, и хороминки, и рундучки с
перильцами,  и  голубцы  на  точеных  столбиках, и всякие задние переходцы и
каморки. Спереди находился палисадник, а сзади сад; а в саду - что клетушек,
пушек,  амбарчиков, погребков, ледничков... - как есть гнездо! И не то чтобы
во  всех этих помещениях сохранялось много добра - иные уже и завалились; да
заведено  все  это  было исстари - ну, и держалось. Лошадей у Субочевых было
только  две,  древние,  седлистые, косматые; по одной от старости даже белые
пятна  выступили;  звали  ее Недвигой. Закладывались они - много-много раз в
месяц - в необычайный, всему городу известный экипаж, представлявший подобие
земного  глобуса  с  вырезанной  спереди  четвертою  частью  и обитый снутри
заграничной  желтой  материей,  сплошь  усеянной крупными пупырушками в виде
бородавок.  Последний  аршин этой материи был выткан в Утрехте или Лионе еще
во  времена  императрицы  Елизаветы!  И  кучер  у  Субочевых был чрезвычайно
древний,  пропитанный  запахом  ворвани  и дегтя старик; борода начиналась у
него  близ  самых  глаз - а брови падали маленьким каскадом на бороду. Он до
того был медлителен во всех своих движениях, что употреблял целых пять минут
на понюшку табаку, две минуты на то, чтобы заткнуть кнут за пояс, и два часа
с  лишком  на  то,  чтобы заложить одну Недвигу. А звали его Перфишкой. Если
Субочевым случалось выехать и экипажу приходилось хоть чуточку подниматься в
гору,  то  они  непременно  пугались  (спускаясь  с горы, они, впрочем, тоже
пугались),  цеплялись  за  каретные  ремни  и  твердили  оба вслух: "Коням -
коням... сила Самуила; а мы - а мы легче пуха, легче духа!!" Субочевых все в
городе С. считали за чудаков, чуть не за сумасшедших; да они сами сознавали,
что  не  подходят к настоящим порядкам... но не больно об этом печалились: в
каком быту родились они, выросли и сочетались браком, в том и остались. Одна
только особенность того быта к ним не пристала: отроду они никогда никого не
наказали,  не  взыскали  ни  с кого. Коли слуга у них оказывался отъявленным
пьяницей  или  вором,  они  сперва  долго  терпели  и  переносили  - вот как
переносят  дурную  погоду;  а наконец старались отделаться от него, спустить
его  другим господам: пускай же, дескать, и те помаются маленько! Только эта
беда  случалась  с  ними  редко, - до того редко, что становилась в их жизни
эпохой  -  и  они говаривали, например: "Этому очень давно; это приключилось
тогда,  когда  у  нас  проживал  Алдошка  озорник"; или: "когда у нас украли
меховую  дедушкину шапку с лисьим хвостом..." У Субочевых еще водились такие
шапки.  Другая,  впрочем, отличительная черта старинного быта в них также не
замечалась:  ни  Фимушка,  ни  Фомушка  не были слишком религиозными людьми.
Фомушка  так  даже придерживался вольтерианских правил; а Фимушка смертельно
боялась  духовных  лиц;  у них, по ее приметам, глаз был дурной. "Поп у меня
посидит  говаривала  она,  -  глядь! ян сливки-то и скислись". В церковь они
выезжали редко и постились по-католически, то есть употребляли яйца, масло и
молоко.  В городе это знали - и, конечно, это не поправляло их репутации. Но
доброта  их все побеждала; и над чудаками Субочевыми хоть и смеялись, хоть и
считали их юродивыми и блаженными, а все-таки, в сущности, уважали их.
     Да; их уважали... но ездить к ним никто не ездил. Впрочем, они об  этом
также не тужили. Вместе они никогда не  скучали,  а  потому  не  разлучались
никогда и никакого другого общества не желали. Ни  Фомушка,  ни  Фимушка  ни
разу не болели; а если с одним из них и приключалась какая легкая немощь, то
они оба пили настой липового цвету, натирались теплым маслом по пояснице или
капали горячим салом на подошвы  -  и  вскорости  все  проходило.  День  они
проводили  всегда  одинаково.  Вставали  поздно,  кушали  утром  шоколад  из
крошечных чашек в виде ступок; "чай, - уверяли они, - уж после нас в моду-то
вошел"; садились друг перед другом - и либо беседовали (и всегда находили  о
чем!), либо читали из "Приятного препровождения  времени",  "Зеркала  света"
или "Аонид", либо просматривали старенький альбом, переплетенный  в  красный
сафьян с золотою каемкой, принадлежавший некогда, как гласила надпись, одной
M-me Barbe de Kabyline. Как и когда попал этот альбом к ним  в  руки  -  они
сами не знали. В  нем  находилось  несколько  французских  и  много  русских
стихотворений и прозаических статей, вроде, например, следующего  "краткого"
размышления о "Цецероне":
     "В каковом расположении Цецерон вступил в чин  квестора,  объявляет  он
следующее. Засвидетельствовавши богами чистосердие своих  чувственностей  во
всех чинах, коими дотоле почтен был, мнил себя  обязанна  самыми  священными
узами к достойному оных исполнению и  в  сем  намерении  не  попускался  он.
Цицерон, не токмо в  сладости  законопреступные,  но  и  убегал  от  таковых
увеселений, кои кажутся быть всеконечно необходимы". Внизу


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |