За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



нужпо мне гадать! - воскликнула она, - я и так характер  каждого
из вас знаю. А каков у кого характер, такова и судьба. Вот этот (она указала
на Соломина) - прохладный человек, постоянный;  вот  этот  (она  погрозилась
Маркелову) - горячий, погубительный человек (Пуфка высунула ему язык);  тебе
(она глянула на Паклина) и говорить нечего, сам себя ты знаешь: вертопрах! А
этот...
     Она указала на Нежданова - и запнулась.
     - Что ж? - промолвил  он,  -  говорите,  сделайте  одолжение:  какой  я
человек?
     - Какой ты человек... - протянула Фимушка, - жалкий ты - вот что!
     Нежданов встрепенулся.
     - Жалкий! Почему так?
     - А так! Жалок ты мне - вот что!
     - Да почему?
     - А потому! Глаз у меня такой. Ты думаешь, я дура? Ан я похитрей тебя -
даром что ты рыжий. Жалок ты мне... вот тебе и сказ!
     Все помолчали... переглянулись - и опять помолчали.
     - Ну, прощайте, други, - брякнул Паклин. - Засиделись мы у вас - и вам,
чай, надоели. Этим господам  пора  идти...  да  и  я  отправлюсь.  Прощайте,
спасибо на ласке.
     - Прощайте, прощайте, заходите, не брезгуйте, - заговорили в один голос
Фомушка и Фимушка... А Фомушка как затянет вдруг:
     - Многая, многая, многая лета, многая...
     - Многая, многая, - совершенно неожиданно  забасил  Каллиопыч,  отворяя
дверь молодым людям...
     И все четверо вдруг очутились на улице, перед пузатеньким домом;  а  за
окнами раздавался пискливый голос Пуфки.
     - Дураки... - кричала она, - дураки!..
     Паклин громко засмеялся, но никто не отвечал ему. Маркелов даже оглядел
поочередно всех, как бы ожидая, что услышит слова негодования...
     Один Соломин улыбался по обыкновению.

                                     ХХ

     -  Ну что ж! - начал первый Паклин. - Были в восемнадцатом веке - валяй
теперь  прямо  в  двадцатый.  Голушкин  такой  передовой  человек, что его в
девятнадцатом считать неприлично.
     - Да он разве тебе известен? - спросил Нежданов.
     - Слухом земля полнится; а  сказал  я:  валяй!  -  потому  что  намерен
отправиться вместе с вами.
     - Как же так? Ведь ты с ним незнаком?
     - Вона! А с моими переклитками вы разве были знакомы?
     - Да ты нас представил!
     - А ты меня представь! Тайн у вас от меня быть не может  -  и  Голушкин
человек широкий. Он, посмотри, еще обрадуется  новому  лицу.  Да  и  у  нас,
здесь, в С... просто!
     - Да, - проворчал Маркелов, - люди у вас здесь бесцеремонные .
     Паклин покачал головою.
     - Это вы, может быть, на мой счет... Что делать! Я этот упрек заслужил.
Но  знаете  ли  что, новый мой знакомец, отложите-ка на время мрачные мысли,
которые внушает вам ваш желчный темперамент! А главное...
     - Господин мой новый знакомец, - перебил его с запальчивостью Маркелов,
- скажу вам в свою очередь... в виде предостережения: я никогда ни малейшего
расположения к шуткам не имел, а особливо сегодня! И почему вам известен мой
темперамент? (Он ударил на последний слог).  Кажется,  мы  не  так  давно  в
первый раз увидали друг друга.
     - Ну постойте, постойте, не сердитесь и не божитесь - я и так вам верю,
- промолвил Паклин - и, обратившись к Соломину: - О вы, - воскликнул  он,  -
вы, которого сама прозорливая  Фомушка  назвала  прохладным  человеком  и  в
котором точно есть нечто успокоительное, -  скажите,  имел  ли  я  в  мыслях
сделать кому-нибудь неприятность или пошутить некстати? Я только  напросился
идти с вами к Голушкину, а впрочем - я существо безобидное.  Я  не  виноват,
что у господина Маркелова желтый цвет лица.
     Соломин повел сперва одним плечом, потом  другим;  у  него  была  такая
повадка, когда он не тотчас решался отвечать.
     - Без сомнения, - промолвил он наконец, - вы,  господин  Паклин,  обиды
никому причинить не можете - и не желаете; и к господину Голушкину почему же
вам не пойти? Мы, я полагаю, там с таким же  удовольствием  проведем  время,
как и у ваших родственников, - да и с такой же пользой.
     Паклин погрозил ему пальцем.
     - О! да и вы, я вижу, злой! Однако же ведь вы тоже пойдете к Голушкину?
     - Конечно, пойду. Сегодняшний день у меня и без того пропал.
     - Ну, так "en avant, marchons!" - к двадцатому веку! к двадцатому веку!
Нежданов, передовой человек, веди!
     - Хорошо, ступай; да не повторяй своих острот. Как бы кто  не  подумал,
что они у тебя на исходе.
     - На вашего брата еще за глаза  хватит,  -  весело  возразил  Паклин  и
пустился вперед, как он говорил, не вприпрыжку, а "вприхромку".
     -  Презанятный  господин!  - заметил, идя за ним под руку с Неждановым,
Соломин.  -  Коли  нас,  сохрани  бог,  сошлют  всех  в  Сибирь,  будет кому
развлекать нас! Маркелов шел молча позади всех.

     А  между тем в доме купца Голушкина были приняты все меры, чтобы задать
обед   с  "форсом"  -  или  с  "шиком".  Сварена  была  уха,  прежирная  - и
прескверная;  заготовлены  были  разные "патишо" и "фрыкасеи" (Голушкин, как
человек  стоящий  на  высоте  европейского  образования,  хотя  и  старовер,
придерживался  французской  кухни и повара взял из клуба, откуда его выгнали
за  нечистоплотность),  а  главное:  было  припасено  и заморожено несколько
бутылок шампанского.
     Хозяин  встретил  наших  молодых  людей  с свойственными ему неуклюжими
ужимками,  уторопленным  видом да похохатыванием. Очень обрадовался Паклину,
как  тот  и  предсказывал;  спросил  про него: - ведь наш? - и, не дожидаясь
ответа, воскликнул: - Ну конечно! еще бы! Потом рассказал, что он сейчас был
у  этого  "чудака" губернатора, который все пристает к нему из-за каких-то -
черт  его  знает!  - благотворительных заведений... И решительно нельзя было
понять,  чем  он,  Голушкин,  больше  доволен:  тем  ли, что его принимают у
губернатора,  или  же тем, что ему удалось ругнуть его в присутствии молодых
передовых  людей?  Потом  он  познакомил их с обещанным прозелитом. И кто же
оказался  этим  прозелитом?  Тот  самый прилизанный, чахоточный человечек, с
кувшинным  рыльцем, который поутру вошел с докладом и которого Голушкин звал
Васей,  -  его  приказчик.  - Не красноречив, - уверял Голушкин, указывая на
него  всей  пятернею,  -  но  нашему делу всей душою предан. - А Вася только
кланялся,  да  краснел,  да  моргал,  да  скалил  зубы  с  таким  видом, что
опять-таки  нельзя  было  понять,  что  он  такое:  пошлый  ли  дурачок или,
напротив,- всесовершеннейший выжига и плут?
     -  Ну, однако, за стол, господа; за стол, - залотошил Голушкин. Сели за
стол,  закусив  сперва  вплотную.  Тотчас  после  ухи  Голушкин велел подать
шампанское.  Мерзлыми  кусками  льдистого  сала вываливалось оно из горлышка
бутылки  в подставленные бокалы. "За наше... наше предприятие!" - воскликнул
Голушкин,  мигая  при  этом глазом и указывая головою на слугу, как бы давая
знать,  что  в  присутствии  чужого  надо  быть  осторожным!  Прозелит  Ваня
продолжал  молчать  -  и  хотя  сидел  на  краюшке стула и вообще держался с
подобострастием,  уже  вовсе  не свойственным тем убеждениям, которым он, по
словам его хозяина, был предан всей душою, - но хлопал вино отчаянно!.. Зато
другие  все  говорили; то есть собственно говорил хозяин - да Паклин; Паклин
особенно. Нежданов внутренно досадовал; Маркелов злился и негодовал - иначе,
но так же сильно, как у Субочевых; Соломин наблюдал. Паклин потешался! Своею
бойкой  речью  он  чрезвычайно понравился Голушкину, который и не подозревал
того, что этот самый "хромушка" то и дело шепчет на ухо сидевшему возле него
Нежданову  самые  злостные замечания насчет его, Голушкина! Он даже полагал,
что  это  - малый простой и что его можно "третировать" свысока... оттого-то
он  ему  и  понравился,  между  прочим, Сиди Паклин возле него - он бы давно
ткнул  его пальцем в ребра или ударил по плечу; он и то кивал ему через стол
и  мотал  головою  в  его  направлении... но между Неждановым и им восседал,
во-первых,  Маркелов  -  эта  "мрачная  туча";  а там Соломин. Зато Голушкин
закатисто  смеялся  каждому  слову Паклина, смеялся на веру, наперед, хлопая
себя  по животу, выказывая свои синеватые десны. Паклин скоро понял, чего от
него  требовалось,  и  начал  все  бранить  (оно  же  для  него  было  делом
подходящим)  -  все  и  всех:  и консерваторов, и либералов, и чиновников, и
адвокатов,  и  администраторов, и помещиков, и земцев, и думцев, и Москву, и
Петербург!
     -  Да,  да,  да,  -  подхватывал  Голушкин,  - так, так, так, так! Вот,
например, у нас голова - совершенный осел! Тупица непроходимая! Я ему говорю
и то и то... а он ничего не понимает; не хуже нашего губернатора!
     - А ваш губернатор - глуп? - полюбопытствовал Паклин.
     - Я же вам говорю: осел!
     - Вы не заметили: он хрипит или гнусит?
     - Как? - спросил Голушкин не без недоуменья.
     -  Да  разве вы не знаете? У нас на Руси важные штатские хрипят, важные
военные  гнусят  в нос; и только самые высокие сановники и хрипят и гнусят в
одно и то же время.
     Голушкин захохотал с ревом, даже прослезился.
     - Да, да, - лепетал он, - гнусит... гнусит... Он военный!
     "Ах ты, олух!" - думал про себя Паклин.
     -  У  нас  все гнило, где ни тронь! - кричал Голушкин немного спустя. -
Все, все гнило!
     -  Почтеннейший Капитон Андреич, - внушительно замечал Паклин.. - а сам
тихонько  говорил  Нежданову:  "Что это он все руками разводит, точно сюртук
ему  под  мышками  режет?" - Почтеннейший Капиток Андреич, поверьте мне: тут
полумеры ничего не помогут!
     -  Какие  полумеры! - вскричал Голушкин, внезапно переставая смеяться и
принимая свирепый вид.. - тут одно: с корнем вон! Васька, пей, с... с..!
     -  И то пью-с, Капитон Андреич, - отвечал приказчик, опрокидывая себе в
горло стакан.
     Голушкин тоже "ухнул".
     - И как только он не лопнет! - шептал Паклин Нежданову.
     - Привычка! - отвечал тот.
     Но  не один приказчик пил вино. Понемногу оно разобрало всех. Нежданов,
Маркелов, даже Соломин вмешались понемногу в разговор.
     Сперва  как  бы  с пренебрежением, как бы с досадой против самого себя,
что  вот,  мол,  и  он  не  выдерживает  характера  и пускается толочь воду,
Нсжданов  начал  толковать  о  том,  что  пора  перестать забавляться одними
словами,  пора  "действовать"; упомянул даже об отысканной почве!! И тут же,
не  замечая, что он себе противоречит, начал требовать, чтобы ему указали те
существующие,  реальные  элементы,  на которые можно опереться, что он их не
видит.  "В  обществе  нет  сочувствия,  в  народе  нет сознания... вот тут и
бейся!"  Ему,  конечно, не возражали; не потому, что возражать было нечего -
но  каждый  уже  начал  говорить  тоже  свое.  Маркелов забарабанил глухим и
злобным голосом, настойчиво, однообразно ("ни дать ни взять, капусту рубит",
-  заметил  Паклин).  О чем, собственно, он говорил, не совсем было понятно;
слово:   "артиллерия"  послышалось  из  его  уст  в  момент  затишья...  он,
вероятно,  вспомнил те недостатки, которые открыл в ее устройстве. Досталось
также  немцам  и  адъютантам.  Соломин  - и тот заметил, что есть две манеры
выжидать: выжидать и ничего не делать - и выжидать да подвигать дело вперед.
     - Нам не нужно постепеновцев, - сумрачно проговорил Маркелов.
     - Постепеновцы до сих пор  шли  сверху,  -  заметил  Соломин,  -  а  мы
попробуем снизу.
     - Не нужно, к черту! не нужно, - рьяно  подхватывал  Голушкин,  -  надо
разом, разом!
     - То есть вы хотите в окно прыгнуть?
     - И прыгну! - завопил Голушкин. - Прыгну! и Васька прыгнет!  Прикажу  -
прыгнет! А? Васька! Ведь прыгнешь ?
     Приказчик допил стакан шампанского.
     - Куда вы, Капитон Андреич, туда и мы. Разве мы рассуждать смеем?
     - А! то-то! В бар-раний р-рог согну!
     Вскорости  наступило  то,  что   на   языке   пьяниц   носит   название
столпотворения вавилонского.  Поднялся  гам  и  шум  "великий".  Как  первые
снежинки кружатся, быстро сменяясь и пестрея еще в теплом осеннем воздухе, -
так в разгоряченной атмосфере голушкинской столовой  завертелись,  толкая  и
тесня друг дружку, всяческие  слова:  прогресс,  правительство,  литература;
податной  вопрос,  церковный  вопрос,  женский  вопрос,   судебный   вопрос;
классицизм, реализм, нигилизм, коммунизм; интернационал, клерикал,  либерал,
капитал;  администрация,  организация,  ассоциация  и  даже  кристаллизация!
Голушкин, казалось, приходил в восторг  именно  от  этого  гама;  в  нем-то,
казалось, и заключалась для него настоящая суть... Он  торжествовал!  "Знай,
мол, наших! Расступись - убью!.. Капитон Голушкин едет!" Приказчик  Вася  до
того, наконец, нализался, что начал фыркать и говорить в тарелку, - и вдруг,
как бешеный, закричал: "Что за дьявол такой - прогимназия??!"
     Голушкин внезапно поднялся и, закинув назад свое побагровевшее лицо, на
котором  к  выражению  грубого  самовластия  и  торжества  странным  образом
примешивалось  выражение  другого чувства, похожего на тайный ужас и даже на
трепетание,  гаркнул:  "Жертвую  еще  тыщу!  Васька,  тащи!" - на что Васька
вполголоса  ответствовал:  "Малина!"  А  Паклин, весь бледный и в поту (он в
последние  четверть часа пил не хуже приказчика), - Паклин, вскочив с своего
места и подняв обе руки над головою, проговорил с расстановкой: "Жертвую! Он
произнес:  жертвую!  О!  осквернение святого слова! Жертва! Никто не дерзает
возвыситься  до  тебя, никто не имеет силы исполнить те обязанности, которые
ты  налагаешь,  по  крайней  мере, никто из нас, здесь предстоящих, - а этот
самодур,   этот  дрянной  мешок  тряхнул  своей  раздутой  утробой,  высыпал
пригоршню рублей и кричит: жертвую! И требует благодарности; лаврового венка
ожидает,  подлец!!"  Голушкин  либо  не  расслышал,  либо не понял того, что
сказал  Паклин,  или,  быть может, принял его слова за шутку, потому что еще
раз провозгласил: "Да! тыщу рублев! Что Капитон Голушкин сказал - то свято!"
Он  вдруг запустил руку в боковой карман. "Вот они, денежки-то! Нате, рвите;
да помните Капитона!" - Он, как только приходил в некоторый азарт, говорил о
себе,  как  маленькие  дети,  в третьем лице. Нежданов подобрал брошенные на
залитую  скатерть  бумажки.  Но после этого уже нечего было оставаться; да и
поздно становилось. Все встали, взяли шапки - и убрались.
     На вольном воздухе у всех закружились головы - особенно у Паклина.
     - Ну? куда ж мы теперь? - не без труда проговорил он.
     - Не знаю, куда вы, - отвечал Соломин, - а я к себе домой.
     - На фабрику?
     - На фабрику.
     - Теперь, ночью, пешком?
     -  Что ж такое? Здесь ни волков, ни разбойников нет, а ходить я здоров.
Ночью-то еще свежее.
     - Да тут четыре версты!
     - А хоть бы и все пять. До свиданья, господа!
     Соломин  застегнулся,  надвинул картуз на лоб, закурил сигару и зашагал
большими шагами по улице.
     - А ты куда? - обратился Паклин к Нежданову.
     -  Я  вот  к  нему. - Он указал на Маркелова, который стоял неподвижно,
скрестив руки на груди. - У нас здесь и лошади и экипаж.
     -  Ну,  прекрасно...  а  я,  брат, в "оазис", к Фомушке да к Фимушке. И
знаешь,  что  я  тебе скажу, брат? И там чепуха - и здесь чепуха...Только та
чепуха, чепуха восемнадцатого века, ближе к русской сути, чем этот двадцатый
век.  Прощайте,  господа;  я  пьян...  не взыщите. Послушайте, что я вам еще
скажу!  Добрей  и  лучше моей сестры... Снандулии... на свете женщины нет; а
вот  она  - и горбатая и Снандулия. И всегда так на свете бывает! А впрочем,
ей  и  след  так  называться.  Вы  знаете  ли,  кто была святая Снандулия? -
Добродетельная  жена,  которая  ходила по тюрьмам и врачевала раны узникам и
больным.  Ну,  однако,  прощайте!  Прощай, Нежданов, - жалкий человек! И ты,
офицер... у! бука! Прощай!
     Он  поплелся, прихрамывая и пошатываясь, в "оазис", а Маркелов вместе с
Неждановым  отыскали  постоялый  двор, в котором они оставили свой тарантас,
велели заложить лошадей - и полчаса спустя уже катили по большой дороге.

                                    XXI

     Небо  заволокло  низкими  тучами  -  и  хотя  не  было  совсем  темно и
накатанные  колеи  на дороге виднелись, бледно поблескивая, впереди, однако,
направо,  налево все застилалось и очертания отдельных предметов сливались в
смутные   большие   пятна.   Была  тусклая,  неверная  ночь;  ветер  набегал
порывистыми  сырыми струйками, принося с собою запах дождя и широких хлебных
полей. Когда, проехав дубовый куст, служивший приметой, пришлось свернуть на
проселок,   дело  стало  еще  неладнее;  узкая  путина  по  временам  совсем
пропадала... Кучер поехал тише.
     - Как бы не сбиться нам! - заметил молчавший до тех пор Нежданов.
     -  Нет!  не  собьемся!  - промолвил Маркелов. - Двух бед в один день не
бывает.
     - Да какая же была первая беда?
     - Какая? А что мы день напрасно потеряли - это вы ни за что считаете?
     -  Да...  конечно...  Этот Голушкин!! Не следовало так много вина пить.
Голова теперь болит... смертельно.
     -  Я не о Голушкине говорю, он, по крайней мере, денег дал; стало быть,
хоть какая-нибудь от нашего посещения польза была!
     -  Так  неужели  вы сожалеете о том, что Паклин свел нас к своим... как
бишь он называл их... переклиткам?
     -  Жалеть  об  этом нечего... да и радоваться нечему. Я ведь не из тех,
которые интересуются подобными... игрушками ... Я не на эту беду намекал.
     - Так на какую же?
     Маркелов  ничего  не отвечал и только повозился немного в своем уголку,
словно  кутаясь.  Нежданов  не  мог  хорошенько разобрать его лица; одни усы
выдавались  черной  поперечной  чертой;  но  он  с  самого утра чувствовал в
Маркелове  присутствие  чего-то  такого,  до  чего было лучше не касаться, -
какого-то глухого


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |