За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



жалобы;
однако считал его за человека, qui fera son chemin - так или иначе.
     Он велел попросить посетителей пожаловать к нему в кабинет и немедленно
вышел  к ним в том же шелковом шлафроке, не извиняясь даже, что принимает их
в  таком  неофициальном убранстве, и дружелюбно потрясая им руки. Впрочем, в
кабинет  губернатора  вошли  только  Сипягин и Калломейцев; Паклин остался в
гостиной.  Вылезая  из кареты, он хотел было ускользнуть, пробормотав, что у
него  дома  дела;  но Сипягин с вежливой твердостью удержал его (Калломейцев
подскочил  и  шепнул  Сипягину  на  ухо:  Ne  le  lachez  pas!  Tonnerre  de
tonnerres!)  и  повел  его  с  собою.  В  кабинет,  однако, он его не ввел и
попросил - все с тою же вежливою твердостью - подождать в гостиной, пока его
позовут.  Паклин  и  тут  надеялся  улизнуть  ... но в дверях появился дюжий
жандарм, предупрежденный Калломейцевым... Паклин остался.
     - Ты, наверное, догадываешься, что меня привело  к  тебе,  Voldemar?  -
начал Сипягин.
     - Нет, душа, не догадываюсь, - отвечал милый эпикуреец, между  тем  как
приветливая улыбка округляла его розовые щеки  и  выставляла  его  блестящие
зубы, полузакрытые шелковистыми усами.
     - Как?.. Но ведь Маркелов?
     - Что такое Маркелов?  -  повторил  с  тем  же  видом  губернатор.  Он,
во-первых,  не  совсем  ясно  помнил,  что  вчерашнего  арестованного  звали
Маркеловым; а во-вторых, он совершенно позабыл,  что  у  жены  Сипягина  был
брат, носивший эту фамилию. - Да что ты стоишь, Борис, сядь;  не  хочешь  ли
чаю?
     Но Сипягину было не до чаю.
     Когда он растолковал наконец, в чем было дело и по  какой  причине  они
явились оба с Калломейцевым, губернатор издал огорченное восклицание, ударил
сеня по лбу, и лицо его приняло выражение печальное.
     - Да... да... да! - повторял он, - какое несчастье! И  он  у  меня  тут
сидит - сегодня, пока; ты знаешь, мы таких никогда больше одной ночи у  себя
не держим; да жандармского начальника нет в городе: твой зять  и  застрял...
Но завтра его препроводят. Боже мой, как это неприятно! Как твоя жена должна
быть огорчена!! Чего же ты хочешь?
     - Я бы хотел свидеться с ним у тебя здесь, если это не противно закону.
     - Помилуй, душа моя! Для таких людей, как ты, закон  не  писан.  Я  так
тебе сочувствую... C'est affreux tu sais!
     Он позвонил особенным манером. Явился адъютант.
     - Любезный барон, пожалуйста, там - распорядитесь. - Он сказал ему, как
и что делать. Барон исчез. - Представь, mon cher ami: ведь его чуть не убили
мужики. Руки назад, в телегу - и марш! И он - представь! - нисколько на  них
не сердится и не негодует, ей-ей! И вообще такой спокойный... Я удивился! да
вот ты увидишь сам. C'est un fanatique tranquille.
     - Ce sont les pires, - сентенциозно произнес Калломейцев.
     Губернатор посмотрел на него исподлобья.
     - Кстати, мне нужно переговорить с вами, Семен Петрович.
     - А что?
     - Да так; нехорошо.
     - А отменно?
     - Да  знаете,  ваш  должник-то,  мужик  этот,  что  ко  мне  жаловаться
приходил...
     - Ведь он повесился.
     - Когда?
     - Это все равно когда; а только нехорошо.
     Калломейцев пожал плечами и отошел, щегольски покачиваясь,  к  окну.  В
это мгновенье адъютант ввел Маркелова.
     Губернатор  сказал  о  нем  правду:  он был неестественно спокоен. Даже
обычная  угрюмость  сошла  с  его  лица  и  заменилась  выражением  какой-то
равнодушной  усталости.  Оно осталось тем же, когда он увидел своего зятя; и
только  во взгляде, брошенном им на приведшего его немца адъютанта, мелькнул
мгновенный  остаток  его  старинной ненависти к этому сорту людей. Пальто на
нем  было разорвано в двух местах и наскоро зашито толстыми нитками; на лбу,
над бровью и на переносице виднелись небольшие ссадины с засохшей кровью. Он
не  умылся,  но  волосы причесал. Глубоко засунув обе кисти рук в рукава, он
остановился  недалеко от двери. Дышал он ровно. - Сергей Михайлович! - начал
взволнованным  голосом  Сипягин,  подойдя  к  нему  шага  на  два и протянув
настолько правую руку, чтобы она могла тронуть или остановить его, если б он
сделал  движение  вперед,  -  Сергей  Михайлович!  я прибыл сюда не для того
только,  чтобы  выразить тебе наше изумление, наше глубокое огорчение; в нем
ты не можешь сомневаться! Ты сам хотел погубить себя! И погубил!! Но я желал
тебя  видеть,  чтобы сказать тебе... э... э... чтобы дать... чтобы поставить
тебя  в  возможность  услышать голос благоразумия, чести и дружбы! Ты можешь
еще  облегчить  свою  участь: и, поверь, я, с своей стороны, сделаю все, что
будет  от меня зависеть! Вот и почтенный начальник здешней губернии тебе это
подтвердит. - Тут Сипягин возвысил голос. - Чистосердечное раскаяние в твоих
заблуждениях,  полное  признание, безо всякой утайки, которое будет заявлено
где следует...
     - Ваше превосходительство, -  заговорил  вдруг  Маркелов,  обращаясь  к
губернатору, и самый звук его голоса был спокоен, хоть и немного хрипл, -  я
полагал, что вам угодно было меня видеть - и снова допросить меня, что ли...
Но если вы призвали меня только по желанию господина  Сипягина,  то  велите,
пожалуйста, меня отвести: мы  друг  друга  понять  не  можем.  Все,  что  он
говорит, - для меня та же латынь.
     - Позвольте... латынь! - вмешался Калломейцев заносчиво и пискливо, - а
это латынь: бунтовать крестьян? Это - латынь? А? Латынь это?
     - Что это у вас, ваше превосходительство, чиновник по  тайной  полиции,
что ли? такой усердный? - спросил Маркелов - и  слабая  улыбка  удовольствия
тронула его бледные губы.
     Калломейцев зашипел, затопотал ногами... Но губернатор остановил его.
     - Вы сами виноваты, Семен Петрович. Зачем мешаетесь не в ваше дело?
     - Не в мое дело... не в мое дело... Кажется,  это  дело  общее...  всех
нас, дворян...
     Маркелов окинул Калломейцева  холодным,  медленным,  как  бы  последним
взором - и повернулся немного к Сипягипу.
     - А коли вы, зятек, хотите, чтобы я вам объяснил мои мысли  -  так  вот
вам: я признаю, что крестьяне имели право меня арестовать и выдать, коли  им
не нравилось то, что я им говорил. На то была их воля. Я к  ним  пришел;  не
они ко мне. И правительство, - если оно меня сошлет в Сибирь... я роптать не
буду - хоть и виноватым себя не  почту.  Оно  свое  дело  делает,  потому  -
защищается. Довольно с вас этого?
     Сипягин воздел руки горе.
     -  Довольно!!  Что  за  слово!  Не  в том вопрос - и не нам судить, как
поступит  правительство;  а  я желаю знать, чувствуете ли вы - чувствуешь ли
ты,  Сергей  (Сипягин  решился  затронуть  сердечные струны), безрассудство,
безумие  своего  предприятия, готов ли ты доказать свое раскаяние на деле, и
могу ли я поручиться - до некоторой степени поручитьея - за тебя, Сергей!
     Маркелов сдвинул свои густые брови.
     - Я сказал... и повторять сказанное не хочу.
     - Но раскаяние? раскаяние где?
     Маркелова вдруг передернуло.
     - Ах, отстаньте с вашим "раскаянием"! Вы хотите  мне  в  душу  залезть?
Предоставьте это хоть мне самому.
     Сипягин пожал плечами.
     - Вот - ты всегда так; не хочешь внять голосу рассудка! Тебе  предстоит
возможность разделаться тихо, благородно ...
     - Тихо, благородно... - повторил угрюмо Маркелов. - Знаем мы эти слова!
Их всегда говорят тому,  кому  предлагают  сделать  подлость.  Вот  что  они
значат, эти слова!
     - Мы о вас сожалеем, - продолжал усовещивать Маркелова Сипягин, - а  вы
нас ненавидите.
     - Хорошо сожаление! В Сибирь нас, в каторгу,- вот как  вы  сожалеете  о
нас! Ах, оставьте... оставьте меня, ради бога!
     И Маркелов понурил голову.
     На душе у него было очень смутно, как ни  тих  был  его  наружный  вид.
Больше всего его грызло и мучило то, что выдал его  -  кто  же?  Голоплецкий
Еремей! Тот Еремей, в которого он так слепо верил!  Что  Менделей  Дутик  не
пошел за ним, это его, в сущности, не удивляло... Менделей был пьян и потому
струсил. Но Еремей!! Для Маркелова Еремей был как бы олицетворением русского
народа...
     И он ему изменил! Стало быть все, о чем хлопотал Маркелов все  было  не
то, не так? И Кисляков врал, и Василий Николаевич приказывал пустяки, и  все
эти статьи, книги, сочинения социалистов, мыслителей, каждая  буква  которых
являлась ему чем-то несомненным и несокрушимым, все это -  пуф?  Неужели?  И
это прекрасное сравнение назревшего вереда, ожидавшего удара ланцета, - тоже
фраза? "Нет! нет! - шептал он про себя, и на  его  бронзовые  щеки  набегала
слабая краска кирпичного цвета, -  нет;  то  все  правда,  все...  а  это  я
виноват, я не сумел; не то я сказал,  не  так  принялся!  Надо  было  просто
скомандовать, а если бы кто препятствовать стал или упираться - пулю  ему  в
лоб! тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет... Убивают
же шпионов, как собак, хуже чем собак!"
     И представлялись - Маркелову подробности, как  его  схватили...  Сперва
молчание, перемигивания, крики  в  задних  рядах...  Вот  один  приближается
боком, как бы кланяется. Потом эта  внезапная  возня!  И  как  его  оземь...
"Ребята ... ребята... что вы?" А они: "Кушак давай! Вяжи!.." Кости трещат...
и бессильная ярость... и вонючая пыль  во  рту,  в  ноздрях...  "Вали,  вали
его... на телегу". Кто-то густо хохочет... фай!
     - Не так... не так я взялся...
     Вот что, собственно, его грызло и  мучило;  а  что  он  сам  попал  под
колесо, это была его личная беда: она не касалась общего дела, - ее бы можно
было перенести... но Еремей ! Еремей!
     Между тем как Маркелов стоял с головой,  опущенной  на  грудь,  Сипягин
отвел губернатора в сторону и начал говорить ему вполголоса, разводя немного
руками, выделывая двумя пальцами небольшую трель на своем лбу, как бы  желая
показать, что тут, дескать, у этого несчастного неладно, и  вообще  стараясь
возбудить если не  сочувствие,  то  снисхождение  к  безумцу.  А  губернатор
пожимал плечами, то поднимал,  то  закрывал  глаза,  сожалел  о  собственном
бессилии - и, однако, что-то обещал..."Tous les egards... certainement, tous
les egards... - слышались приятно картавые слова, мягко  проходившие  сквозь
раздушенные  усы...  -  Но  ты  знаешь:  закон!"  -  "Конечно:  закон  !"  -
подхватывал Сипягин с какой-то строгой покорностью.
     Пока они так разговаривали в уголку, Калломейцев просто не мог утерпеть
на месте: двигался взад и вперед, слегка чмокал, кряхтел, являл все признаки
нетерпения. Наконец он подошел к Сипягину и поспешно промолвил:
     - Vous oubliez l'autre!
     -  А,  да! - промолвил Сипягин громко. - Merci de me l'avoir rappele. Я
должен  довести  следующий  факт  до  сведения  вашего превосходительства, -
обратился  он  к  губернатору  ...  (Он величал так друга своего Voldemar'a,
собственно,  для  того,  чтобы  не  скомпрометировать  престижа власти перед
бунтовщиком.)  - Я имею основательные причины предполагать, что сумасбродное
предприятие  моего  beau-frere'a  имеет некоторые рамификации; и что одна из
этих  ветвей  - то есть одно из заподозренных мною лиц находится в недальнем
расстоянии  от  сего  города. Вели ввести, - прибавил он вполголоса, - там у
тебя в гостиной есть один... Я его привез.
     Губернатор взглянул на Сипягина, подумал  с  уважением:  "Каков!"  -  и
отдал приказ. Минуту спустя раб божий, Сила Паклин, предстал пред его очи.
     Сила Паклин начал с того, что низко поклонился губернатору, но,  увидев
Маркелова, не  докончил  поклона  и  так  и  остался,  наполовину  согнутый,
переминая шапку в руках. Маркелов бросил на него рассеянный взгляд, но  едва
ли узнал его, ибо снова погрузился в думу.
     - Это - ветвь? - спросил губернатор, указывая на Паклина большим  белым
пальцем, украшенным бирюзою.
     - О нет! - с полусмехом отвечал Сипягин. - А впрочем ! -  прибавил  он,
подумав немного. -  Вот,  ваше  превосходительство,  -  заговорил  он  снова
громко, - перед вами  некто  господин  Паклин.  Он,  сколько  мне  известно,
петербургский житель и близкий приятель некоторого лица, которое состояло  у
меня в качестве учителя и покинуло мой дом, увлекши за  собою,  -  прибавлю,
краснея, - одну молодую девицу, мою родственницу.
     - Ah! oui, oui, - пробормотал губернатор и покачал сверху вниз головою,
- я что-то слышал... Графиня сказывала ...
     Сипягин возвысил голос.
     - Это лицо есть некто господин Нежданов, сильно  мною  заподозренный  в
превратных понятиях и теориях...
     - Un rouge a tous crins, - вмешался Калломейцев...
     - ...В превратных понятиях и теориях, повторил еще отчетливее  Сипягин,
- и уж, конечно, не чуждый всей этой пропаганде; он находится... скрывается,
как мне сказывал господин Паклин, на фабрике купца Фалеева...
     При словах: "как мне сказывал" - Маркелов  вторично  бросил  взгляд  на
Паклина и только усмехнулся, медленно и равнодушно.
     - Позвольте, позвольте, ваше превосходительство, - закричал Паклин, - и
вы, господин Сипягин, я никогда... никогда...
     - Ты говоришь:  купца  Фадеева?  -  обратился  губернатор  к  Сипягину,
поиграв только пальцами в  направлении  Паклина:  потише,  дескать,  братец,
потише. - Что с ними делается, с нашими почтенными  бородачами?  Вчера  тоже
одного схватили по тому же делу. Ты, может, слышал его имя: Голушкин, богач.
Ну, этот революции не сделает. Так на коленках и ползает.
     - Купец Фалеев тут ни ини чем, - отчеканил Сипягин, - я его  мнений  не
знаю; я говорю только  о  его  фабрике,  на  которой,  по  словам  господина
Паклина, находится в настоящую минуту господин Нежданов.
     - Этого я не говорил! - возопил опять Паклин. - Это вы говорили!
     - Позвольте, господин Паклин, - все с тою же  неумолимой  отчетливостью
произнес Сипягин. - Я уважаю то чувство дружбы,  которое  внушает  вам  вашу
"денегацию" ("Экий... Гизо!" - подумал тут про себя губернатор).  Но  возьму
смелость поставить вам себя в пример. Полагаете ли вы, что  во  мне  чувство
родственное не столь же сильно, как ваше дружеское? Но есть другое  чувство,
милостивый государь, которое еще сильнее и которое должно  руководить  всеми
нашими действиями и поступками: чувство долга!
     - Le sentiment du devoir, - пояснил Калломейцев.
     Маркелов окинул взором обоих говоривших.
     - Господин губернатор, - промолвил ошн, - повторяю мою просьбу: велите,
пожалуйста, увести меня прочь от этих болтунов.
     Но тут губернатор потерял немножко терпение.
     - Господин Маркелов! - воскликнул он, - я советовал  бы  вам,  в  вашем
положении,  более  сдержанности  в  языке  и  более  уважения  к  старшим...
особенно, когда они выражают патриотические чувства, подобные  тем,  которые
вы сейчас слыхали в устах вашего  beau-frere'a!  Я  счастливым  себя  почту,
любезный Борис, - прибавил губернатор, обратясь к Сипягину, -  довести  твои
благородные поступки  до  сведения  министра.  Но  у  кого  же,  собственно,
находится - этот господин Нежданов на этой фабрике?
     Сипягин нахмурился.
     - У некоего господина Соломина, тамошнего главного  механика,  как  мне
сказывал тот же господин Паклин.
     Казалось, Сипягину доставляло особенное  удовольствие  терзать  бедного
Силушку: он  вымещал  на  нем  теперь  и  данную  ему  в  карете  сигару,  и
фамильярную вежливость своего обращения с ним, и некоторое даже  заигрывание.
     - И этот Соломин, - подхватил Калломейцев, - есть несомненный радикал и
республиканец - и вашему превосходительству не худо было  бы  обратить  ваше
внимание также и на него.
     - Вы знаете этих... господ... Соломина... и как бишь! и... Нежданова? -
немного по-начальнически, в нос, спросил губернатор Маркелова.
     Маркелов злорадно раздул ноздри.
     - А вы, ваше превосходительство, знаете Конфуция и Тита Ливия?
     Губернатор отвернулся.
     - Il n'y a pas moyen de causer avec cet homme,- промолвил  он,  пожимая
плечами. - Господин барон, пожалуйте сюда.
     Адъютант подскочил к нему; а Паклин, улучив время, приблизился, ковыляя
и спотыкаясь, к Сипягину.
     - Что же это вы делаете, - прошептал он, -  зачем  же  вы  губите  вашу
племянницу? Ведь она с ним, с Неждановым!..
     - Я никого не гублю, милостивый государь, - отвечал Сипягин громко, - я
делаю то, что мне повелевает совесть и...
     - И ваша супруга, моя сестра, у которой  вы  под  башмаком,  -  ввернул
столь же громко Маркелов
     Сипягин, как говорится, даже не чукнул... Так это было ниже его!
     -  Послушайте,  -  продолжал шептать Паклин - все его тело трепетало от
волнения  и,  быть  может,  от  робости,  а  глаза сверкали злобой и в горле
клокотали  слезы  -  слезы сожаления о тех и досады на себя, - послушайте: я
сказал  вам,  что  она  замужем  -  это неправда, я вам солгал! Но брак этот
должен  совершиться, и если вы этому помешаете, если туда явится полиция, на
вашей совести будет лежать пятно, которое вы ничем не смоете, - и вы...
     - Известие, сообщенное вами, - перебил еще громче Сипягин, -  если  оно
только справедливо, в чем я имею право сомневаться,  -  это  известие  может
только ускорить те меры, которые я почел бы нужным предпринять; а о  чистоте
моей совести я уж буду просить вас, милостивый государь, не заботиться.
     - Вылощена она, брат, - ввернул опять Маркелов, - петербургский лак  на
нее наведен; никакая жидкость ее не берет! А  ты,  господин  Паклин,  шепчи,
шепчи, сколько хочешь: не отшепчешься, шалишь!
     Губернатор почел за нужное прекратить все эти пререкания.
     - Я полагаю, - начал он, - что вы, господа, уже достаточно высказались,
- а потому, любезный барон,  уведите  господина  Маркелова.  N'est  ce  pas,
Boris, ты не нуждаешься более...
     Сипягин развел руками.
     - Я сказал все,


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |