За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



Заграничная  война?  Что
угодно! только, батюшка, рви зуб!! Это все - леность, вялость, недомыслие. А
Соломин не такой: нет, он зубов не дергает - он молодец!
     Машурина сделала знак рукою, как бы желая сказать,  что  "этого,  стало
быть, похерить надо".
     - Ну, а та девушка, - спросила она, - я забыла ее имя, которая тогда  с
ним - с Неждановым - ушла?
     - Марианна? Да она теперь этого самого Соломина жена. Уж  больше  года,
как она  за  ним  замужем.  Сперва  только  числилась,  а  теперь,  говорят,
настоящей женой стала. Да-а.
     Машурина опять сделала тот же знак рукою.
     Бывало, она ревновала Нежданова к Марианне; а теперь она негодовала  на
нее за то, что как могла она изменить его памяти?!
     - Чай, ребенок уже есть, - прибавила она с пренебрежением.
     - Может быть, не знаю. Но куда же вы, куда? -  прибавил  Паклин,  видя,
что она берется за шляпу. - Подождите; Снапочка нам сейчас чаю подаст.
     Ему не  столько  хотелось  удержать  собственно  Машурину,  сколько  не
упустить случая высказать все, что накопилось и накипело у него на  душе.  С
тех пор, как Паклин  вернулся  в  Петербург,  он  видел  очень  мало  людей,
особенно молодых. История с Неждановым его напугала, он стал очень осторожен
и чуждался общества, - и молодые люди, с своей стороны, поглядывали на  него
подозрительно. Один так  даже  прямо  в  глаза  обругал  его  доносчиком.  С
стариками он сам неохотно сближался; вот ему и приходилось иногда молчать по
неделям. Перед сестрой он не высказывался; не потому, чтобы воображал ее  не
способной его понять, - о нет! Он высоко ценил ее ум... Но с ней  надо  было
говорить серьезно и вполне правдиво: а как только он пускался "козырять" или
"запускать брандер" -  она  тотчас  принималась  глядеть  на  него  каким-то
особенным,  внимательным  и  соболезнующим  взглядом,  и   ему   становилось
совестно. Но скажите, возможно ли обойтись  без  легкой  "козырки"?  Хоть  с
двойки - да козыряй! Оттого-то и жизнь в Петербурге начала становиться тошна
Паклину, и он уже думал,  как  бы  перебраться  в  Москву,  что  ли?  Разные
соображения, измышления, выдумки, смешные или злые слова набирались  в  нем,
как вода на  запертой  мельнице...  Заставок  нельзя  было  поднимать:  вода
делалась стоячей и портилась.  Машурина  подвернулась...  Вот  он  и  поднял
заставки и заговорил, заговорил...
     Досталось же Петербургу, петербургской жизни,  всей  России!  Никому  и
ничему не было ни малейшей пощады!
     Машурину все это занимало весьма умеренно; но она  не  возражала  и  не
перебивала его... а ему больше ничего не требовалось.
     - Да-с, - говорил он, -  веселое  наступило  времечко,  доложу  вам!  В
обществе застой совершенный; все скучают адски! В литературе пустота -  хоть
шаром  покати!  В  критике...  если  молодому  передовому  рецензенту  нужно
сказать, что "курице свойственно нести яйца", - подавай ему  целых  двадцать
страниц для изложения этой великой истины - да и то он едва  с  нею  сладит!
Пухлы эти господа, доложу вам, как пуховики, размазисты, как тюря, и с пеной
у рта говорят общие места! В науке... ха-ха-ха! ученый Кант есть  и  у  нас;
только на воротниках инженеров! В искусстве то же самое! Не  угодно  ли  вам
сегодня пойти в концерт? Услышите народного певца  Агремантского...  Большим
успехом пользуется... А если бы лещ с кашей - лещ с кашей, говорю  вам,  был
одарен голосом, то он именно так бы и пел,  как  этот  господин!  И  тот  же
Скоропихин, знаете, наш исконный Аристарх, его хвалит! Это, мол, не то,  что
западное искусство! Он же и  наших  паскудных  живописцев  хвалит!  Я,  мол,
прежде сам приходил в восторг от Европы, от итальянцев; а услышал Россини  и
подумал "Э! э!"; увидел Рафаэля - "Э! э!.." - и этого Э!  э!  нашим  молодым
людям совершенно; достаточно; и они за Скоропихиным повторяют: "Э! э!"  -  и
довольны, представьте! А в то же время народ бедствуст страшно,  подати  его
разорили вконец, и только та и совершилась реформа, что все  мужики  картузы
надели, а бабы бросили кички... А голод! А пьянство! А кулаки!
     Но тут Машурина зевнула - и Павлин понял, что надо переменить разговор.
     - Вы мне еще не сказали, - обратился он к ней где вы эти два года были,
и давно ли приехали, и что делали, и каким образом превратились в  итальянку
и почему ...
     - Вам все это не следует знать, - перебила Машурина, - к чему? Ведь  уж
это теперь не по вашей части.
     Паклина как будто что-то кольнуло, и он,  чтоб  скрыть  свое  смущение,
посмеялся коротеньким, натянутым смехом.
     - Ну как угодно, - промолвил  он,  -  я  знаю,  я  в  глазах  нынешнего
поколения человек отсталый; да и точно, я уже не  могу  считаться...  в  тех
рядах... - Он не закончил своей фразы. - Вот нам Снапочка  чай  несет...  Вы
выкушайте чашечку да послушайте меня... Может  быть,  в  моих  словах  будет
что-нибудь интересное для вас.
     Машурина взяла чашку, кусочек сахару и принялась пить вприкуску.
     Паклин рассмеялся уже начисто.
     - Хорошо, что полиции здесь нет, а то итальянская графиня... как, бишь?
     -  Рокко  ди  Санто-Фиуме,  -  с  невозмутимой  важностью   проговорила
Машурина, втягивая в себя горячую струю.
     - Рокко ди Санто-Фиуме, - повторил Паклин, - и пьет вприкуску  чай!  Уж
очень неправдоподобно! Полиция сейчас возымела бы подозрения.
     - Ко мне и то на границе, - заметила Машурина, - приставал  какой-то  в
мундире; все расспрашивал; я уж  и  не  вытерпела:  "Отвяжись  ты  от  меня,
говорю, ради бога!"
     - Вы это по-итальянски ему сказали?
     - Нет, по-русски.
     - И что же он?
     - Что? Известно, отошел!
     - Браво! - воскликнул Паклин. - Ай да контесса! Еще чашечку! Ну так вот
что я хотел вам сказать. Вы вот о Соломине отозвались сухо. А знаете ли, что
я вам доложу? Такие, как он - они-то вот  и  суть  настоящие.  Их  сразу  не
раскусить, а они - настоящие, поверьте; и будущее им принадлежит. Это  -  не
герои; это даже не те "герои труда", о которых какой-то чудак  -  американец
или англичанин - написал книгу для назидания нас,  убогих;  это  -  крепкие,
серые, одноцветные, народные люди. Теперь только таких и нужно! Вы  смотрите
на Соломина: умен - как день, и здоров - как рыба... Как же не чудно! Ведь у
нас до сих пор на Руси как было:  коли  ты  живой  человек,  с  чувством,  с
сознанием - так непременно ты больной! А у Соломина сердце-то, пожалуй,  тем
же болеет, чем и наше, - и ненавидит он то же, что мы ненавидим, да нервы  у
него молчат и все тело повинуется как следует... значит: молодец! Помилуйте:
человек с идеалом - и без фразы; образованный - и из  народа;  простой  -  и
себе на уме... Какого вам еще надо?
     - И вы не глядите на то, - продолжал Паклин, приходя все более и  более
в азарт и не замечая,  что  Машурина  его  уже  давно  не  слушала  и  опять
уставилась куда-то в сторону, - не глядите на то, что у нас теперь  на  Руси
всякий водится народ: и славянофилы, и  чиновники,  и  простые,  и  махровые
генералы, и эпикурейцы, и подражатели, и чудаки (знавал же  я  одну  барыню,
Хавронью  Прыщову  по  имени,  которая  вдруг  с   бухта-барахта   сделалась
легитимисткой и уверяла всех, что когда она умрет, то стоит  только  вскрыть
ее тело - и на сердце ее найдут начертанным  имя  Генриха  Пятого...  Это  у
Хавроньи Прыщовой-то!). Не глядите на все это, моя почтеннейшая,  а  знайте,
что настоящая, исконная наша дорога - там,  где  Соломины,  серые,  простые,
хитрые Соломины! Вспомните, кагда я это говорю вам, - зимой тысяча восемьсот
семидесятого года, когда Германия собирается уничтожить Францию... когда...
     - Силушка, - послышался за спиной Паклина тихий  голосок  Снандулии,  -
мне кажется, в твоих рассуждениях о будущем ты забываешь нашу религию  и  ее
влияние... И к тому же, - поспешно прибавила она, - госпожа Машурина тебя не
слушает... Ты бы лучше предложил ей еще чашку чаю.
     Паклин спохватился.
     - Ах да, моя почтенная, - не хотите ли вы в самом деле?..
     Но Машурина медленно перевела на него свои  темные  глаза  и  задумчиво
промолвила:
     - Я хотела спросить у вас, Паклин, нет ли у  вас  какой-нибудь  записки
Нежданова - или его фотографии?
     - Есть фотография... есть; и, кажется, довольно  хорошая.  В  столе.  Я
сейчас отыщу вам ее.
     Он стал рыться у себя в ящике, а Снандулия  подошла  к  Машуриной  и  с
участием, долго и пристально посмотрев на нее, пожала ей руку - как собрату.
     - Вот она! Нашел! - воскликнул  Паклин  и  подал  фотографию.  Машурина
быстро, почти не взглянув на нее и не сказав спасибо,  но  покрасневши  вся,
сунула ее в карман, надела шляпу и направилась к двери.
     - Вы уходите? - промолвил Паклин. - Где вы живете, по крайней мере?
     - А где придется.
     - Понимаю; вы не хотите, чтоб я об этом знал. Ну, скажите,  пожалуйста,
хоть одно: вы все по приказанию Василия Николаевича действуете?
     - На что вам знать?
     - Или, может, кого другого, - Сидора Сидорыча?
     Машурина не отвечала.
     - Или вами распоряжается безымянный какой?
     Машурина уже перешагнула порог.
     - А может быть, и безымянный!
     Она захлопнула дверь.
     Паклин долго стоял неподвижно перед этой закрытой дверью.
     - "Безымянная Русь!" - сказал он наконец.


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |