За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



Маркелов.
     - С горя, батюшка Сергей  Михайлович!  -  промолвил,  не  оборачиваясь,
кучер, который перед каждым кабаком переставал  свистать  и  словно  в  себя
углублялся.
     - Пошел! пошел! -  ответил  Маркелов,  с  сердцем  потрясая  воротником
шинели. Тарантас перебрался через обширную базарную площадь, всю провонявшую
капустой и рогожей, миновал губернаторский дом с пестрыми будками  у  ворот,
частный дом с башней, бульвар с только  что  посаженными  и  уже  умиравшими
деревцами, гостиный двор, наполненный  собачьим  лаем  и  лязгом  цепей,  и,
понемногу выбравшись за заставу, обогнав длинный, длинный обоз,  выступивший
в путь по холодку, снова очутился в вольном загородном воздухе, на  большой,
вербами обсаженной дороге - и снова покатил шибче и ровней.
     Маркелов  -  надо  же  сказать о нем несколько слов - был шестью годами
старше  своей  сестры,  Сипягиной. Воспитывался он в артиллерийском училище,
откуда  вышел  офицером;  но  уже  в  чине  поручика он подал в отставку, по
неприятности с командиром-немцем. С тех пор он возненавидел немцев, особенно
русских  немцев.  Отставка  рассорила  его  с  отцом,  с которым он так и не
виделся  до  самой  его смерти,а унаследовав от него деревеньку, поселился в
ней.  В  Петербурге  он  часто сходился с разными умными, передовыми людьми,
перед  которыми  благоговел;  они  окончательно определили его образ мыслей.
Читал  Маркелов  немного  -  и  больше  все  книги, идущие к делу, Герцена в
особенности.  Он   сохранил  военную  выправку,  жил  спартанцем  и монахом.
Несколько лет тому назад он страстно влюбился в одну девушку, но та изменила
ему  самым  бесцеремонным  манером  и  вышла  за адъютанта - тоже из немцев.
Маркелов  возненавидел  также  и  адъютантов. Он пробовал писать специальные
статьи  о  недостатках  нашей артиллерии, но у него не было никакого таланта
изложения:  ни  одной  статьи  он  не мог даже довести до конца - и все-таки
продолжал  исписывать  большие  листы серой бумаги своим крупным, неуклюжим,
истинно  детским  почерком.  Маркелов  был  человек упрямый, неустрашимый до
отчаянности,  не  умевший ни прощать, ни забывать, постоянно оскорбляемый за
себя, за всех угнетенных, - и на все готовый. Его ограниченный ум бил в одну
и  ту  же  точку:  чего  он  не  понимал,  то  для  него не существовало; но
презирал он и ненавидел фальшь и ложь. С людьми высшего полета, с "реаками",
как  он  выражался,  он  был  крут и даже груб; с народом - прост; с мужиком
обходителен,  как  с  своим братом. Хозяин он был - посредственный: у него в
голове  вертелись  разные  социалистические  планы, которые он так же не мог
осуществить,  как не умел закончить начатых статей о недостатках артиллерии.
Ему  вообще  не  везло  -  никогда  и  ни в чем; в корпусе он носил название
"неудачника".  Человек  искренний, прямой, натура страстная и несчастная, он
мог  в данном случае оказаться безжалостным, кровожадным, заслужить название
изверга - и мог также пожертвовать собою, без колебания и без возврата.
     Тарантас,  на  третьей  версте от города, внезапно въехал в мягкий мрак
осиновой  рощи,  с  шорохом и трепетанием незримых листьев, с свежей горечью
лесного  запаха, с неясными просветами вверху, с перепутанными тенями внизу.
Луна  уже  встала на небосклоне, красная и широкая, как медный щит. Вынырнув
из-под  деревьев, тарантас очутился перед небольшой помещичьей усадьбой. Три
освещенных   окна  яркими  четырехугольниками  выступали  на  переднем  фасе
низенького  дома,  заслонившего  собою  диск луны; настежь раскрытые ворота,
казалось,  не  запирались  никогда. На дворе, в полумраке, виднелась высокая
кибитка  с  привязанными  сзади к балчуку двумя белыми ямскими лошадьми; два
щенка,  тоже  белых,  выскочили  откуда-то  и  залились пронзительным, но не
злобным  лаем.  В  доме зашевелились люди, тарантас подкатил к крыльцу, и, с
трудом  вылезая  и  отыскивая  ногою  железную  подножку,  проделанную,  как
водится,  доморощенным  кузнецом  на  самом неудобном месте, Маркелов сказал
Нежданову:
     - Вот мы и дома - и вы найдете здесь гостей, которых знаете хорошо,  но
никак не ожидаете встретить. Пожалуйте!

                                     ХI

     Этими гостями оказались наши старинные знакомые, Остродумов и Машурина.
Оба  сидели в небольшой, крайне плохо убранной гостиной маркеловского дома и
при  свете  керосиновой  лампы  пили  пиво  и курили табак. Они не удивились
прибытию  Нежданова;  они  знали,  что  Маркелов  намеревался привезти его с
собой,  но Нежданов очень удивился им. Когда он вошел, Остродумов промолвил:
"Здравствуй,  брат!"  -  и  только;  Машурина  сперва побагровела вся, потом
протянула  руку.  Маркелов  объяснил  Нежданову,  что  Остродумов и Машурина
присланы  по  "общему  делу", которое теперь скоро должно осуществиться; что
они  с  неделю  тому  назад выехали из Петербурга; что Остродумов остается в
С...й  губернии  для  пропаганды,  а Машурина едет в К. для свидания с одним
человеком.
     Маркелов  внезапно раздражился, хотя никто ему не противоречил; сверкая
глазами,  кусая  усы, он начал говорить взволнованным, глухим, но отчетливым
голосом   о   совершаемых  безобразиях,  о  необходимости  безотлагательного
действия,  о  том, что, в сущности, все готово - и мешкать могут одни трусы;
что  некоторая  насильственность необходима, как удар ланцета по нарыву, как
бы  зрел  этот  нарыв  ни  был!  Он  несколько  раз повторил это сравнение с
ланцетом:  оно  ему,  очевидно,  нравилось,  он  его  не придумал, а вычитал
где-то.  Казалось,  что,  потеряв  всякую  надежду  на взаимность со стороны
Марианны,  он  уже  ничего  не жалел, а только думал о том, как бы приняться
поскорей  "за  дело". Он говорил, точно топором рубил, безо всякой хитрости,
резко, просто и злобно: слова однообразно и веско выскакивали одно за другим
из  побледневших его губ, напоминая отрывистый лай строгой и старой дворовой
собаки.  Он  говорил о том,что хорошо знает окрестных мужиков, фабричных - и
что  есть  между  ними  дельные люди, - как, например, голоплецкий Еремей, -
которые  сию минуту пойдут на что угодно. Этот голоплецкий Еремей, Еремей из
деревни  Голоплек,  беспрестанно  приходил  ему на язык. Через каждые десять
слов  он ударял правой рукою - не ладонью, а ребром руки - по столу, а левой
тыкал  в воздух, отделив указательный палец. Эти волосатые, сухие руки, этот
палец,  этот  гудевший  голос,  эти  пылавшие  глаза производили впечатление
сильное.  В  течение  дороги Маркелов с Неждановым говорил мало; в нем желчь
накоплялась...  но  тут  его  прорвало.  Машурина  и Остродумов одобряли его
улыбкой,  взором,  иногда  коротким  восклицанием;  а с Неждановым произошло
нечто  странное.  Сперва он пытался возражать; упомянул о вреде поспешности,
преждевременных  необдуманных  поступков; главное - он дивился тому, что как
это  уж  так  все  решено  -  и сомнений нет, и не для чего ни справляться с
обстоятельствами, ни даже стараться узнать, чего, собственно, хочет народ?..
Но  потом все нервы его натянулись как струны, затрепетали - и он с каким-то
отчаянием,  чуть  не  со  слезами ярости на глазах, с прорывавшимся криком в
голосе  принялся  говорить в том же духе, как и Маркелов, пошел даже дальше,
чем  тот. Что побудило его к этому - сказать трудно: раскаяние ли в том, что
он  как  будто  ослабел  в  последнее  время, досада ли на себя и на других,
потребность  ли  заглушить  какой-то  внутренний червь, желание ли, наконец,
показать  себя  перед  новоприбывшими  эмиссарами  ...  или слова Маркелова,
точно, подействовали на него, зажгли в нем кровь? До самой зари продолжалась
беседа;  Остродумов  и  Машурина  не  вставали с своих стульев, а Маркелов и
Нежданов  не  садились.  Маркелов  стоял на одном и том же месте, ни дать ни
взять  часовой;  а Нежданов все расхаживал по комнате - неровными шагами, то
медленно,  то  торопливо. Говорили о предстоявших мерах и средствах, о роли,
которую  каждый  должен  был  взять  на  себя, разбирали и связывали в пачки
разные книжонки и отдельные листы; упомянули о купце из раскольников, некоем
Голушкине,  весьма  надежном,  хотя  и  необразованном  человеке,  о молодом
пропагандисте  Кислякове,  который очень, мол, знающ, но уже чересчур юрок и
слишком  высокого  мнения  о  собственных  талантах;  произнесли  также  имя
Соломина...
     -  Это  тот,  что  бумагопрядильной  фабрикой  заведывает  ?  - спросил
Нежданов, вспомнив сказанное о нем за столом у Сипягиных.
     -   Он   самый  и  есть,  -  промолвил  Маркелов,  -  надо  вам  с  ним
познакомиться; мы его еще не раскусили, но дельный, дельный человек.
     Еремей  из  Голоплек  опять  явился  на  сцену.  К  нему  присоединился
сипягинский  Кирилло  и  еще какой-то Менделей, по прозвищу Дутик; только на
этого  Дутика  положиться  было  трудно:  в  трезвом  виде храбр, а в пьяном
труслив; и почти всегда пьян бывает.
     - Ну, а собственно из ваших людей, - спросил Нежданов Маркелова, - есть
на кого положиться?
     Маркелов  отвечал, что есть; однако ни одного из них не назвал по имени
и  пустился  толковать  о  городских  мещанах  и семинаристах, которые были,
впрочем,  более  полезны  тем,  что  очень  крепки  телесной  силой и уж как
примутся  действовать кулаками - так уж ну! Нежданов полюбопытствовал насчет
дворян.  Маркелов  отвечал ему, что есть человек пять-шесть из молодых, один
из  них  даже  немец  - и самый радикальный; только известное дело: на немца
рассчитывать   нечего...   как   раз   надует   или  продаст!  Да  вот  надо
подождать,какие  сведения доставит Кисляков. Нежданов полюбопытствовал также
насчет  военных.  Тут  Маркелов запнулся, подергал свои длинные бакенбарды и
объявил  наконец,  что  ничего  -  пока  - решительного нет... вот разве что
Кисляков откроет.
     - Да кто такой этот Кисляков? - нетерпеливо воскликнул Нежданов.
     Маркелов значительно усмехнулся и сказал, что  это  человек  ...  такой
человек...
     - Я его, впрочем, знаю мало, - прибавил он, -  всего  два  раза  с  ним
виделся; но какие письма этот человек пишет, какие письмам Я  вам  покажу...
Вы удивитесь! просто - огонь! И какая деятельность! Раз пять или  шесть  всю
Россию вдоль и поперек проскакал... и с каждой станции  письмо  в  десять  -
двенадцать страниц!!
     Нежданов вопросительно посмотрел  на  Остродумова;  но  тот  сидел  как
истукан и даже бровью не  шевельнул;  а  Машурина  сложила  губы  в  горькую
усмешку и тоже -  хоть  бы  чукнула!  Нежданов  вздумал  было  порасспросить
Маркелова насчет его преобразований в социальном духе, по хозяйству...но тут
Остродумов вмешался.
     -  К чему об этом толковать теперь? - заметил он,- все равно надо будет
все потом переделать.
     Разговор возвратился опять на  политическую  почву.  Тайный  внутренний
червь продолжал точить и грызть Нежданова; но чем эта  грызь  была  сильней,
тем громче и бесповоротнее говорил он. Он выпил всего один стакан  пива;  но
ему от времени до времени казалось, что он совсем опьянел  -  и  голова  его
кружилась, и сердце стучало с болезненной потяготой. Когда  же,  наконец,  в
четвертом часу ночи прения прекратились  и  собеседники,  минуя  спавшего  в
передней казачка, разбрелись по своим углам,  Нежданов,  прежде  чем  лег  в
постель, долго стоял неподвижно вперив глаза перед собою в пол. Ему  чудился
постоянный, горестный, душу щемивший звук во всем, что произносил  Маркелов:
самолюбие этого человека не  могло  не  быть  оскорбленным,  он  должен  был
страдать, его надежды на личное счастие рушились - и, однако,  как  он  себя
забывал, как отдавался тому, что признавал за истину! Ограниченный  субъект,
думалось Нежданову... Но не во сто ли  раз  лучше  быть  таким  ограниченным
субъектом, чем таким... таким, каким я, например, чувствую себя?!
     Но тут он возмутился против собственного уничижения.
     "Почему же так? Разве я тоже не  сумею  собой  пожертвоватъ?  Погодите,
господа... И ты, Паклин, убедишься со временем, что я, хоть и эстетик,  хоть
и пишу стихи..."
     Он сердито вскинул волосы рукою, скрипнул зубами и, торопливо сдернув с
себя одежду, бросился в холодную и сырую постель.
     - Спокойной ночи! - раздался за дверью голос  Машуриной,  -  я  -  ваша
соседка.
     - Прощайте, - отвечал Нежданов и тут же вспомнил,  что  она  в  течение
вечера не спускала с него глаз.
     - Чего ей нужно? - шепнул он про себя, и стыдно ему стало. "Ах, хоть бы
поскорее заснуть!"
     Но с нервами сладить трудно... и солнце стояло уже довольно  высоко  на
небе, когда он наконец заснул тяжелым и безотрадным сном.
     На  другое утро он встал поздно, с головною болью. Он оделся, подошел к
окну  мезонина, в котором находилась его комната, и увидал, что у Маркелова,
собственно,  и  усадьбы не было никакой: флигелек его стоял на юру, недалеко
от  рощи. Амбарчик, конюшня, погребок, избушка с полуобвалившейся соломенной
крышей  -  с  одной стороны; с другой - крохотный пруд, огородец, конопляник
и  другая  избушка  с  такою  же  крышей; вдали рига, молотильный сарайчик и
пустое  гумно - вот и вся "благодать", представлявшаяся взорам. Все казалось
бедным, утлым, и не то чтобы заброшенным или одичалым, а так-таки никогда не
расцветшим,  как  плохо  принявшееся  деревцо. Нежданов сошел вниз. Машурина
сидела  в  столовой за самоваром и, по-видимому, его дожидалась. Он узнал от
нее, что Остродумов уехал по делу и раньше двух недель не вернется, а хозяин
пошел возиться с батраками. Так как май уже близился к концу и спешных работ
никаких   не  было,  то  Маркелов  вздумал  собственными  средствами  свести
небольшую березовую рощу - и отправился туда с утра.
     Нежданов чувствовал странную усталость на душе. Накануне так много было
говорено  о  невозможности  долее  медлитъ,  о  том,  что  оставалось только
"приступить".  Но  как  приступить,  к  чему  -  да  еще  безотлагательно? У
Машуриной   нечего   было  спрашивать:  она  не  ведала  колебаний;  она  не
сомневалась в том, что ей нужно было делать, а именно: ехать в К. Дальше она
не  заглядывала.  Нежданов  не знал, что сказать ей, и, напившись чаю, надел
шапку  и пошел по направлению березовой рощи. На дороге ему попались мужики,
ехавшие  с  навозницы,  бывшие  крестьяне  Маркелова. Он заговорил с ними...
толку  большого  он  от  них  не  добился.  Они  тоже казались усталыми - но
физической,  обыкновенной  усталостью,  нисколько  не похожею на то чувство,
которое  испытывал  он. Прежний их помещик, по их словам, был барин простой,
только чудаковатый; они пророчили ему разорение - потому порядков не знает и
все  на  свой  салтык  норовит,  не так, как отцы. И мудрен тоже бывает - не
поймешь  его,  хоть  ты  что!  -  а добре добр! Нежданов отправился дальше и
наткнулся на самого Маркелова.
     Он  шел,  окруженный целой толпою работников; издали можно было видеть,
как  он им что-то пояснял, толковал, а потом махнул рукой... значит: бросил!
Рядом  с  ним  выступал  его  приказчик, малый молодой и подслеповатый, безо
всякой  представительности  в  осанке. Приказчик этот беспрестанно повторял:
"Это  как  будет  вам  угодно-с",-  к великой досаде его начальника, который
ожидал  от  него  больше самостоятельности. Нежданов подошел к Маркелову - и
увидал  на  лице его выражение такой же  душевной усталости, какую ощущал он
сам.  Они  поздоровались;  Маркелов  тотчас  заговорил - правда, вкратце - о
вчерашних  "вопросах",  о  близости  переворота;  но  выражение усталости не
покидало  его  лица.  Он был весь в пыли, в поту; древесные стружки, зеленые
нити  моху  прицепились к его платью, голос его охрип... Окружавшие его люди
помалчивали:  они  не  то трусили, не то посмеивались ... Нежданов глядел на
Маркелова  -  и слова Остродумова снова зазвучали в его голове: "К чему это?
Все  равно  надо  будет  потом  все переделать!" Один провинившийся работник
начал  упрашивать Маркелова, чтобы тот снял с него штраф... Маркелов сначала
рассердился  и  закричал  неистово, а потом простил... "Все равно надо будет
потом  все  переделать..." Нежданов попросил у него лошадей и экипажа, чтобы
вернуться  домой;  Маркелов словно удивился его желанию, однако отвечал, что
все тотчас будет готово.
     Он вернулся  домой  вместе  с  Неждановым...  Он  на  ходу  шатался  от
изнеможения.
     - Что с вами? - спросил Нежданов.
     - Измучился!! - свирепо проговорил Маркелов. - Как ты с этими людьми ни
толкуй, сообразить они ничего не могут - и приказаний не  исполняют...  Даже
по-русски не понимают. Слово: "участок" им хорошо  известно...  а  "участие"
... Что такое участие? Не понимают! А ведь тоже русское слово, черт  возьми!
Воображают, что  я  хочу  им  участок  дать!  (Маркелов  вздумал  разъяснить
крестьянам принцип ассоциации и ввести ее у себя, а они упирались.  Один  из
них даже сказал по этому поводу: "Была яма глубока...  а  теперь  и  дна  не
видать...", а все прочие крестьяне испустили глубокий,  дружный  вздох,  что
совсем уничтожило Маркелова.)
     Вошедши в дом, он отпустил  свою  свиту  и  стал  распоряжаться  насчет
экипажа и лошадей и насчет  завтрака.  Прислуга  его  состояла  из  казачка,
кухарки, кучера и какого-то очень древнего  старика  с  заросшими  ушами,  в
длиннополом мухояровом кафтане, бывшего камердинера его  деда.  Этот  старик
постоянно, с глубокой унылостью глядел на своего барина, а  впрочем,  ничего
не делал и вряд ли был в  состоянии  сделать  что-нибудь;  но  присутствовал
неотлучно, прикорнув на сундучке.
     Позавтракавши  яйцами  вкрутую,  кильками  и  окрошкой  (горчицу  подал
казачок  в старой помадной банке, уксус в одеколонной склянке), Нежданов сел
в  тот  же  самый 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |