За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Новь



-  Знаете  ли,  что  моя  тетка,  чтобы только сбыть меня с рук, прочит
меня...  за этого гадкого Калломейцева? Ведь ей известны мои убежденья, ведь
я  в  глазах  ее  нигилистка  -  а  он!  Я, конечно, ему не нравлюсь, я ведь
некрасива, но продать меня можно. Ведь это тоже благодеяние!
     - Зачем же вы... - начал было Нежданов и запнулся.
     Марианна опять мгновенно глянула на него.
     -  Зачем  я  не  приняла  предложение  господина  Маркелова,  хотите вы
сказать?  Не  так  ли?  Да;  но  что  же делать? Он хороший человек. Но я не
виновата, я не люблю его.
     Марианна  снова  пошла вперед, как бы желая избавить своего собеседника
от обязанности чем-нибудь отозваться на это нежданное признание.
     Они  оба  достигли  конца  аллеи.  Марианна  проворно свернула на узкую
дорожку,  проложенную  сквозь  сплошной  ельник,  и  пошла  по ней. Нежданов
отправился  за  Марианной. Он ощущал двойное недоумение: чудно ему казалось,
каким образом эта дикая девушка вдруг так откровенничает с ним, и еще больше
дивился  тому,  что  откровенность  эта  его  нисколько  не поражает, что он
находит ее естественной.
     Марианна  вдруг  обернулась  и  стала посреди, дорожки, так что ее лицо
пришлось  на  расстоянии  аршина  от  лица Нежданова, - и глаза ее вонзились
прямо в его глаза.
     - Алексей Дмитрич, - заговорила она, - не думайте, что моя тетка зла...
Нет!  она вся - ложь, она комедиантка, она позерка - она хочет, чтобы все ее
обожали  как  красавицу  и  благоговели  перед  нею,  как  перед святою! Она
придумает  задушевное  слово,  скажет  его  одному, а потом повторяет это же
слово  другому  и  третьему  - и все с таким видом, как будто она сейчас это
слово  придумала, и тут же кстати играет своими чудесными глазами! Она самое
себя  очень  хорошо  знает  -  она знает, что похожа на мадонну, и никого не
любит!  Притворяется,  что все возится с Колей, а только всего и делает, что
говорит  о  нем  с умными людьми. Сама она никому зла не желает... Она вся -
благоволение!   Но   пускай   вам   в   ее  присутствии  все  кости  в  теле
переломают...  ей  ничего! Она пальцем не пошевельнет, чтобы вас избавить; а
если ей это нужно или выгодно... тогда... о, тогда!
     Марианна  умолкла.  Желчь  душила ее, она решилась дать ей волю, она не
могла  удержаться  - но речь ее невольно обрывалась. Марианна принадлежала к
особенному  разряду  несчастных  существ  -  (в  России они стали попадаться
довольно   часто)...   Справедливость  удовлетворяет,  но  не  радует  их, а
несправедливость,  на  которую  они страшно чутки, возмущает их до дна души.
Пока  она  говорила,  Нежданов  глядел  на  нее внимательно; ее покрасневшее
лицо,  с  слегка разбросанными короткими волосами, с трепетным подергиваньем
тонких  губ,  показалось  ему  и  угрожающим,  и  значительным - и красивым.
Солнечный  свет,  перехваченный  частой  сеткой  ветвей,  лежал у ней на лбу
золотым  косым  пятном  - и этот огненный язык шел к возбужденному выражению
всего  ее лица, к широко раскрытым, недвижным и блестящим глазам, к горячему
звуку ее голоса.
     -  Скажите,  -  спросил  ее  наконец Нежданов, - отчего вы меня назвали
несчастливым? Разве вам известно мое прошедшее?
     Марианна кивнула головою.
     - Да.
     - То есть... как же так известно? Вам кто-нибудь говорил обо мне?
     - Мне известно... ваше происхождение.
     - Вам известно...Кто же вам сказал?
     -  Да все та же - та же Валентина Михайловна, которою вы так очарованы.
Она не преминула заметить при мне, по обыкновенью вскользь, но внятно - не с
сожаленьем,  а  как либералка, которая выше всяких предрассудков, - что вот,
мол,  какая  существует  случайность  в  жизни  вашего  нового  учителя!  Не
удивляйтесь,  пожалуйста:  Валентина  Михайловна  точно  так же вскользь и с
сожаленьем  чуть  не всякому посетителю сообщает, что вот, мол, в жизни моей
племянницы  какая  существует...  случайность:  ее  отца за взятки сослали в
Сибирь.  Какою  аристократкой она себя ни воображай - она просто сплетница и
позерка, эта ваша рафаэлевская Мадонна!
     - Позвольте, - заметил Нежданов, - почему же она "моя"?
     Марианна отвернулась и пошла опять по дорожке.
     - У вас с нею был такой большой разговор, - произнесла она глухо.
     -  Я  почти ни одного слова не вымолвил, - ответил Нежданов, - она одна
все время говорила.
     Марианна  шла вперед молча. Но вот дорожка повернула в сторону - ельник
словно  расступился,  и  открылась  впереди  небольшая  поляна  с  дуплистой
плакучей  березой  посредине  и  круглой скамьей, охватывавшей ствол старого
дерева. Марианна села на эту скамью; Нежданов поместился рядом. Над головами
обоих  тихонько  покачивались  длинные пачки висячих веток, покрытых мелкими
зелеными  листочками. Кругом в жидкой траве белели ландыши, и от всей поляны
поднимался  свежий  запах  молодой травы, приятно облегчавший грудь, все еще
стесненную смолистыми испарениями елей.
     -  Вы хотите пойти со мной посмотреть здешнюю школу, - начала Марианна,
-  что  ж?  пойдемте.  Только...  я не знаю. Удовольствия вам будет мало. Вы
слышали:  наш  главный  учитель - диакон. Он человек добрый, но вы не можете
себе  представить,  о  чем он беседует с учениками! Меж ними есть мальчик...
его зовут Гарасей - он сирота, девяти лет, - и, представьте! он учится лучше
всех!
     Переменив   внезапно   предмет   разговора,  Марианна  сама  как  будто
изменилась:  она побледнела, утихла - и лицо ее выразило смущение, словно ей
совестно  стало  всего,  что  она  наговорила.  Ей, видимо, хотелось навести
Нежданова на какой-нибудь "вопрос" - школьный, крестьянский - лишь бы только
не продолжать в прежнем тоне. Но ему в эту минуту было не до "вопросов".
     -  Марианна Викентьевна, - начал он, - скажу вам откровенно: я никак не
ожидал всего того... что теперь произошло между нами. (При слове "произошло"
она   слегка   насторожилась.)  Мне  кажется,  мы  вдруг  -  очень...  очень
сблизились.  Да  оно так и следовало. Мы давно подходим друг к другу; только
голосу не подавали. А потому я буду с вами говорить без утайки. Вам тяжело и
тошно  в здешнем доме; но дядя ваш - он хотя ограниченный, однако, насколько
я могу судить, гуманный человек? - разве он не понимает вашего положения, не
становится на вашу сторону?
     -  Мой дядя? Во-первых - он вовсе не человек; он чиновник - сенатор или
министр...  я  уж  не  знаю.  А во-вторых... я не хочу напрасно жаловаться и
клеветать:  мне  вовсе  не  тошно  и  не  тяжело здесь,то есть меня здесь не
притесняют;  маленькие  шпильки  моей тетки, в сущности, для меня ничто... Я
совершенно свободна.
     Нежданов с изумлением глянул на Марианну.
     - В таком случае... все, что вы мне сейчас говорили...
     -  Вы  вольны  смеяться  надо  мною,  -  подхватила  она,  -  но если я
несчастна, то не своим несчастьем. Мне кажется иногда, что я страдаю за всех
притесненных,  бедных, жалких на Руси... нет, не страдаю - а негодую за них,
возмущаюсь ... что я за них готова... голову сложить. Я несчастна тем, что я
барышня,  приживалка, что я ничего, ничего не могу и не умею! когда мой отец
был в Сибири, а я с матушкой оставалась в Москве - ах, как я рвалась к нему!
     И  не  то  чтобы  я  очень его любила или уважала - но мне так хотелось
изведать   самой,  посмотреть  собственными  глазами,  как  живут  ссыльные,
загнанные...  И  как  мне  было  досадно  на  себя и на всех этих спокойных,
зажиточных;  сытых!..  А  потом, когда он вернулся, надломанный, разбитый, и
начал  унижаться,  хлопотать  и  заискивать...  ах, как это было тяжело! Как
хорошо он сделал, что умер... и матушка тоже! Но вот я осталась в живых... К
чему?  Чтобы чувствовать, что у меня дурной нрав, что я неблагодарна, что со
мной ладу нет - и что я ничего, ничего не могу ни для чего, ни для кого!
     Марианна  отклонилась  в  сторону,  -  рука  ее  скользнула  на скамью.
Нежданову  стало  очень  жаль  ее; он прикоснулся к этой повисшей руке... но
Марианна   тотчас   ее   отдернула,  не  потому,  чтобы  движение  Нежданова
показалось  ей  неуместным,  а  чтобы он - сохрани бог - не подумал, что она
напрашивается на участие.
     Сквозь ветки ельника мелькнуло вдали женское платье.
     Марианна выпрямилась.
     -  Посмотрите,  ваша мадонна выслала свою шпионку. Эта горничная должна
наблюдать  за  мною  и  доносить  своей  барыне, где я бываю и с кем! Тетка,
вероятно,  сообразила,  что  я  с  вами,  и  находит,  что  это  неприлично,
особенно после сентиментальной сцены, которую она перед вами разыграла. Да и
в самом деле - пора вернуться. Пойдемте.
     Марианна  встала; Нежданов тоже поднялся с своего места. Она глянула на
него  через  плечо,  и  вдруг  по ее лицу мелькнуло выражение почти детское,
миловидное, немного смущенное.
     - Вы ведь не сердитесь на меня? Вы не думаете, что  порисовалась  перед
вами? Нет, вы этого не подумаете, - продолжала она, прежде чем  Нежданов  ей
что-нибудь ответил. - Вы ведь такой же, как я - несчастный, - и нрав  у  вас
тоже... дурной, как у меня. А завтра мы пойдем вместе в школу, потому что мы
ведь теперь хорошие приятели.
     Когда Марианна и Нежданов приблизились  к  дому,  Валентина  Михайловна
посмотрела на них в лорнетку с высоты балкона - и с  своей  обычной  кроткой
улыбкой тихонько покачала головою; а возвращаясь через раскрытую  стеклянную
дверь в гостиную, в которой Сипягин уже сидел за преферансом  с  завернувшим
на чаек беззубым соседом, промолвила громко и протяжно,  отставляя  слог  от
слога:
     - Как сыро на воздухе! Это нездорово!
     Марианна переглянулась с Неждановым;  а  Сипягин,  который  только  что
обремизил своего партнера, бросил на жену истинно министерский взор  вбок  и
вверх  через  щеку  -  и  потом  перевел   тот   же   сонливо-холодный,   но
проницательный взор на входившую из темного сада молодую чету.

                                    XIV

     Минуло  еще  две  недели.  Все  шло своим порядком. Сипягин распределял
ежедневные  занятия  если  не  как  министр,  то  уже  наверное как директор
департамента,   и   держался  по-прежнему  -  высоко,  гуманно  и  несколько
брезгливо;  Коля брал уроки, Анна Захаровна терзалась постоянной, угнетенной
злобой,  гости  наезжали, разговаривали, сражались в карты - и, по-видимому,
не  скучали; Валентина Михайловна продолжала заигрывать с Неждановым, хотя к
ее   любезности   стало  примешиваться  нечто  вроде  добродушной  иронии. С
Марианной  Нежданов  окончательно  сблизился - и, к удивлению своему, нашел,
что  у  ней характер довольно ровный и что с ней можно говорить обо всем, не
натыкаясь  на  слишком резкие противоречия. Вместе с нею он раза два посетил
школу,  но  с первого же посещения убедился, что ему тут делать нечего. Отец
диакон  завладел  ею  вдоль  и поперек, с разрешения Сипягина и по его воле.
Отец  диакон  учил  грамоте  недурно,  хотя  по  старинному  способу - но на
экзаменах  предлагал  вопросы  довольно  несообразные;  например, он спросил
однажды Гарасю, как, мол, он объясняет выражение: "Темна вода во облацех"? -
на  что  Гарася  должен был, по указанию самого отца диакона, ответствовать:
"Сие  есть  необъяснимо".  Впрочем,  школа  скоро и так закрылась, по случаю
летнего  времени,  до  осени. Памятуя наставления Паклина и других, Нежданов
старался также сближаться с крестьянами, но вскорости заметил, что он просто
изучает  их,  насколько хватало наблюдательности, а вовсе не пропагандирует!
Он  почти  всю  свою жизнь провел в городе - и между ним и деревенским людом
существовал овраг или ров, через который он никак не мог перескочить.
     Нежданову пришлось обменяться несколькими словами с пьяницей Кириллой и
даже  с Менделеем Дутиком, но - странное дело! - он словно робел перед ними,
и,  кроме  очень общей и очень короткой ругани, он от них ничего не услышал.
Другой  мужик  -  звали  его  Фитюевым - просто в тупик его поставил. Лицо у
этого мужика было необычайно энергическое, чуть не разбойничье... "Ну, этот,
наверное,  надежный!"  -  думалось  Нежданову...  И  что же? Фитюев оказался
бобылем;  у  него мир отобрал землю, потому что он - человек здоровый и даже
сильный  -  не  мог работать. "Не могу! - всхлипывал Фитюев сам, с глубоким,
внутренним  стоном, и протяжно вздыхал. - Не могу я работать! Убейте меня! А
то я на себя руки наложу!" И кончал тем, что просил милостыньки - грошика на
хлебушко  ...  А лицо - как у Ринальдо Ринальдини! Фабричный народ - так тот
совсем  не  дался  Нежданову  все  эти  ребята были либо ужасно бойкие, либо
ужасно  мрачные...  и  у  Нежданова с ними тоже не вышло ничего. Он по этому
поводу  написал  другу  своему  Силину  большое  письмо,  в  котором  горько
жаловался  на  свою неумелость и приписывал ее своему скверному воспитанию и
пакостной  эстетической  натуре!  Он  вдруг вообразил, что его призвание - в
деле  пропаганды  -  действовать  не  живым, устным словом, а письменным; но
задуманные  им  брошюры не клеились. Все, что он пытался выводить на бумаге,
производило  на  него  самого  впечатление  чего-то  фальшивого, натянутого,
неверного в тоне, в языке - и он раза два - о ужас! - невольно сворачивал на
стихи  или  на скептические личные излияния. Он даже решился (важный признак
доверия  и  сближения!)  говорить  об  этой  своей  неудаче с Марианной... и
опять-таки,  к  удивлению  своему, нашел в ней сочувствие - разумеется, не к
своей  беллетристике,  а  к  той  нравственной болезни, которой он страдал и
которая  не  была  ей  чужда. Марианна не хуже его восставала на эстетику; а
собственно, потому и не полюбила Маркелова, и не пошла за него, что в нем не
существовало и следа той самой эстетики! Марианна, конечно, в этом даже себе
самой не смела сознаться; но ведь только то и сильно в нас, что остается для
нас самих полуподозренной тайной.
     Так шли дни - туго, неровно, но не скучно.
     Нечто странное происходило с Неждановым. Он был недоволен собою,  своей
деятельностью,  то  есть  своим  бездействием;  речи  его  почти   постоянно
отзывались желчью и едкостью самобичевания; а на душе у него -  где-то  там,
очень далеко внутри - было недурно; он испытывал даже некоторое  успокоение.
Было ли то следствием деревенского затишья,  воздуха,  лета,  вкусной  пищи,
удобного житья, происходило ли оно оттого,  что  ему  в  первый  раз  отроду
случилось изведать сладость  соприкосновения  с  женскою  душою,  -  сказать
трудно; но ему, в сущности, было даже легко, хотя он и жаловался -  искренно
жаловался - другу своему, Силину.
     Впрочем,  это  настроение  Нежданова  было  внезапно  и   насильственно
прервано - в один день.
     Утром того дня он получил записку от  Василия  Николаевича,  в  которой
предписывалось ему вместе с Маркеловым - в ожидании дальнейших инструкций  -
немедленно познакомиться и  сговориться  с  уже  поименованным  Соломиным  и
некоторым купцом Голушкиным, старообрядцем, проживавшим  в  С.  Записка  эта
перетревожила Нежданова; упрек его бездействию послышался ему в ней. Горечь,
которая все это время кипела у него на одних словах, теперь снова  поднялась
со дна его души.
     К обеду приехал Калломейцев, расстроенный и раздраженный.
     - Представьте,- закричал он почти слезливым голосом,  -  какой  ужас  я
сейчас вычитал в газете: моего друга, моего милого Михаила, сербского князя,
какие-то злодеи убили в Белграде! До чего, наконец, дойдут  эти  якобинцы  и
революционеры, если им не положат твердый предел!
     Сипягин  "позволил  себе заметить", что это гнусное убийство, вероятно,
совершено  не  якобинцами  -  "коих  в Сербии не предполагается", - а людьми
партии   Карагеоргиевичей,  врагами  Обреновичей...  Но  Калломейцев  ничего
слышать  не  хотел  и тем же слезливым голосом начал снова рассказывать, как
покойный князь его любил и какое ему подарил ружье!.. Понемногу расходившись
и   придя   в   азарт,  Калломейцев  от  заграничных  якобинцев  обратился к
доморощенным   нигилистам   и  социалистам  -  и  разразился  наконец  целой
филиппикой.   Обхватив,  по-модному,  большой  белый  хлеб  обеими  руками и
переламывая   его  пополам  над  тарелкой  супа,  как  это  делают  завзятые
парижане  в  "Cafe Riche", он изъявлял желание раздробить, превратить в прах
всех  тех, которые сопротивляются - чему бы и кому бы то ни было!! Он именно
так  выразился.  "Пора! пора!" - твердил он, занося себе ложку в рот. "Пора!
пора!"   -  повторял  он,  подставляя  рюмку  слуге,  разливавшему  херес. С
благоговеньем  упомянул  он  о  великих московских публицистах - и Ladislas,
notre  bon  et  cher  Ladislas, не сходил у него с языка. И при этом он то и
дело  устремлял  взор  на  Нежданова,  словно  тыкал  его им. "Вот мол тебе!
Получай загвоздку! Это я на твой счет! А вот еще!" Тот не вытерпел, наконец,
и  начал  возражать  - немного, правда, трепетным (конечно, не от робости) и
хриповатым  голосом;  начал  защищать  надежды,  принципы,  идеалы молодежи.
Калломейцев  немедленно  запищал  -  негодование  в  нем  всегда  выражалось
фальцетом  - и стал грубить. Сипягин величественно принял сторону Нежданова;
Валентина  Михайловна  тоже  соглашалась  с  мужем; Анна Захаровна старалась
отвлечь  внимание  Коли  и  бросала  куда  ни попало яростные взгляды из-под
нависшего чепца; Марианна не шевелилась, словно окаменела.
     Но  вдруг,  услышав  в  двадцатый  раз  произнесенное  имя  Ladislas'a,
Нежданов вспыхнул весь и, ударив ладонью по столу, воскликнул:
     -  Вот нашли авторитет! Как будто мы не знаем, что такое этот Ladislas!
Он - прирожденный клеврет, и больше ничего!
     -  А...  а...  а...  во...  вот  как...  вот  ку...  куда!  - простонал
Калломейцев,   заикаясь 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |