За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Первая любовь



в углу, нахмуренный и сердитый... Иногда
глаза  его  наливались  кровью,  он весь краснел, и казалось, что вот-вот он
сейчас  ринется  на всех нас и расшвыряет нас, как щепки, во все стороны; но
княжна взглядывала на него, грозила ему пальцем, и он снова забивался в свой
угол. 
     Мы  наконец  выбились  из  сил.  Княгиня  уж  на  что  была,  как  сама
выражалась,   ходка   -  никакие  крики  ее  не  смущали,  -  однако  и  она
почувствовала усталость и пожелала отдохнуть. В двенадцатом часу ночи подали
ужин,  состоявший из куска старого, сухого сыру и каких-го холодных пирожков
с  рубленой  ветчиной,  которые мне показались вкуснее всяких паштетов; вина
была  всего  одна  бутылка,  и  та  какая-то  странная:  темная,  с раздутым
горлышком, и вино в ней отдавало розовой краской: впрочем, его никто не пил.
Усталый и счастливый до изнеможения, я вышел из флигеля; на прощанье Зинаида
мне крепко пожала руку и опять загадочно улыбнулась. 
     Ночь  тяжело  и  сыро  пахнула  мне  в  разгоряченное  лицо;  казалось,
готовилась  гроза;  черные  тучи  росли  и ползли по небу, видимо меняя свои
дымные  очертания. Ветерок беспокойно содрогался в темных деревьях, и где-то
далеко за небосклоном, словно про себя, ворчал гром сердито и глухо. 
     Через  заднее  крыльцо  пробрался  я в свою комнату. Дядька мой спал на
полу,  и  мне  пришлось  перешагнуть через него; он проснулся, увидал меня и
доложил,  что  матушка  опять на меня рассердилась и опять хотела послать за
мною,  но что отец ее удержал. (Я никогда не ложился спать, не простившись с
матушкой и не испросивши ее благословения) Нечего было делать! 
     Я  сказал дядьке, что разденусь и лягу сам, - и погасил свечку. Но я не
разделся и не лег. 
     Я  присел на стул и долго сидел как очарованный. То, что я ощущал, было
так ново и так сладко... Я сидел, чуть-чуть озираясь и не шевелясь, медленно
дышал и только по временам то молча смеялся, вспоминая, то внутренно холодел
при  мысли,  что  я  влюблен, что вот она, вот эта любовь. Лицо Зинаиды тихо
плыло  передо  мною  во  мраке  -  плыло и не проплывало; губы ее все так же
загадочно  улыбались,  глаза  глядели  на меня немного сбоку, вопросительно,
задумчиво  и нежно... как в то мгновение, когда я расстался с ней. Наконец я
встал,  на  цыпочках  подошел  к  своей  постели и осторожно, не раздеваясь,
положил  голову на подушку, как бы страшась резким движением потревожить то,
чем я был переполнен... 
     Я  лег,  но  даже  глаз не закрыл. Скоро я заметил, то ко мне в комнату
беспрестанно  западали  какие-то  слабые  отсветы.  Я приподнялся и глянул в
окно.  Переплет его четко отделялся от таинственно и смутно белевших стекол.
"Гроза",  -  подумал я, - и точно была гроза, но она проходила очень далеко,
так  что  и  грома  не  было  слышно;  только  на небе непрерывно вспыхивали
неяркие,  длинные,  словно  разветвленные молнии: они не столько вспыхивали,
сколько  трепетали  и  подергивались,  как  крыло  умирающей птицы. Я встал,
подошел  к  окну  и  простоял  там  до  утра... Молнии не прекращались ни на
мгновение; была, что называется в народе, воробьиная ночь. Я глядел на немое
песчаное поле, на темную мйссу Нескучного сада, на желтоватые фасады далеких
зданий, тоже как будто вздрагивавших при каждой слабой вспышке... Я глядел -
и  не  мог оторваться; эти немые молнии, эти сдержанные блистания, казалось,
отвечали  тем  немым и тайным порывам, которые вспыхивали также во мне. Утро
стало  заниматься;  алыми  пятными выступила заря. С приближением солнца все
бледнели  и  сокращались  молнии:  они вздрагивали все реже и реже и исчезли
наконец,  затопленные  отрезвляющим  и  несомнительным  светом  возникавшего
дня... 
     И  во  мне  исчезли  мои  молнии.  Я  почувствовал  большую усталость и
тишину...  но  образ Зинаиды продолжал носиться, торжествуя, над моею душой.
Только  он  сам, этот образ, казался успокоенным: как полетевший лебедь - от
болотных  трав, отделился он от окружавших его других неблаговидных фигур, и
я,  засыпая,  в  последний  раз  припал  к  нему  с  прощальным и доверчивым
обожанием... 
     О,  кроткие 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |  30 |  31 |