За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Записки охотника



вздумал?  Еврей...  а русские обычаи! Эй! кто там? Возьми
лошадь,  сведи на конюшню. Да овса ему засыпь. Я сейчас сам приду, посмотрю.
И знай: имя ему - Малек-Адель!
     Чертопханов взобрался было на крыльцо, но круто повернул на каблуках и,
подбежав к  жиду,  крепко  стиснул  ему  руку.  Тот  наклонился и  губы  уже
протянул,  но Чертопханов отскочил назад и, промолвив вполголоса: "Никому не
сказывай!" - исчез за дверью.


V


     С  самого того дня  главным делом,  главной заботой,  радостью в  жизни
Чертопханова стал Малек-Адель.  Он полюбил его так, как не любил самой Маши,
привязался к нему больше,  чем к Недопюскину.  Да и конь же был!  Огонь, как
есть  огонь,  просто порох  -  а  степенство,  как  у  боярина!  Неутомимый,
выносливый,  куда хошь его поверни,  безответный; а прокормить его ничего не
стоит:  коли нет ничего другого, землю под собой глодает. Шагом идет - как в
руках несет;  рысью -  что в зыбке качает, а поскачет, так и ветру за ним не
угнаться!  Никогда-то  он  не  запыхается:  потому -  отдушин много.  Ноги -
стальные;  чтобы  он  когда  спотыкнулся -  и  в  помине  этого  не  бывало!
Перескочить ров ли,  тын ли -  это ему нипочем;  а уж умница какая! На голос
так и  бежит,  задравши голову;  прикажешь ему стоять и  сам уйдешь -  он не
ворохнется;  только когда станешь возвращаться,  чуть-чуть  заржет:  "Здесь,
мол,  я". И ничего-то он не боится: в самую темять, в метель дорогу сыщет; а
чужому ни  за  что не дастся:  зубами загрызет!  И  собака не суйся к  нему:
сейчас передней ножкой ее по лбу -  тюк! только она и жила. С амбицией конь:
плеткой разве что для красы над ним помахивай -  а  сохрани Бог его тронуть!
Да что тут долго толковать: сокровище, а не лошадь!
     Примется  Чертопханов  расписывать своего  Малек-Аделя  -  откуда  речи
берутся!  А уж как он его холил и лелеял!  Шерсть на нем отливала серебром -
да не старым,  а новым, что с темным глянцем повести по ней ладонью - тот же
бархат!  Седло,  чепрачок,  уздечка -  вся как есть сбруя до того была ладно
пригнана,  в порядке,  вычищена -  бери карандаш и рисуй! Чертопханов - чего
больше?  -  сам, собственноручно, и челку заплетал своему любимцу, и гриву и
хвост мыл пивом, и даже копыта не раз мазью смазывал...
     Бывало,  сядет он на Малек-Аделя и поедет -  не по соседям, - он с ними
по-прежнему не знался,  -  а через их поля, мимо усадеб... Полюбуйтесь, мол,
издали, дураки! А то прослышит, что где-нибудь охота проявилась - в отъезжее
поле богатый барин собрался,  -  он сейчас туда -  и гарцует в отдалении, на
горизонте,  удивляя всех зрителей красотой и  быстротою своего коня и близко
никого к  себе не  подпуская.  Раз какой-то  охотник даже погнался за ним со
всей свитой;  видит,  что уходит от него Чертопханов, и начал он ему кричать
изо всей мочи,  на  всем скаку:  "Эй,  ты!  Слушай!  Бери что хочешь за свою
лошадь! Тысячей не пожалею! Жену отдам, детей! Бери последнее!"
     Чертопханов вдруг осадил Малек-Аделя. Охотник подлетел к нему.
     - Батюшка! - кричит, - говори: чего желаешь? Отец родной!
     - Коли ты царь,  -  промолвил с расстановкой Чертопханов (а он отроду и
не слыхивал о Шекспире),  - подай мне все твое царство за моего коня - так и
того не возьму! - Сказал, захохотал, поднял Малек-Аделя на дыбы, повернул им
на воздухе,  на одних задних ногах,  словно волчком или юлою -  и марш-марш!
Так и засверкал по жнивью.  А охотник (князь, говорят, был богатейший) шапку
оземь - да как грянется лицом в шапку! С полчаса так пролежал.
     И  как было Чертопханову не дорожить своим конем?  Не по его ли милости
оказалось у  него  снова превосходство несомненное,  последнее превосходство
над всеми его соседями?


VI


     Между тем  время шло,  срок платежа приближался,  а  у  Чертопханова не
только двухсот пятидесяти рублей, не было и пятидесяти. Что было делать, чем
помочь?  "Что ж? - решил он наконец, - коли не смилостивится жид, не захочет
еще подождать - отдам я ему дом и землю, а сам на коня, куда глаза глядят! С
голоду  умру  -  а  Малек-Аделя  не  отдам!"  Волновался  он  очень  и  даже
задумывался; но тут судьба - в первый и в последний раз - сжалилась над ним,
улыбнулась ему:  какая-то  дальняя тетка,  самое имя которой было неизвестно
Чертопханову,  оставила ему  по  духовному завещанию сумму,  огромную в  его
глазах,  целых две  тысячи рублей!  И  получил он  эти деньги в  самую,  как
говорится,  пору:  за день до прибытия жида. Чертопханов чуть не обезумел от
радости -  но  и  не подумал о  водке:  с  самого того дня,  как Малек-Адель
поступил к  нему,  он капли в рот не брал.  Он побежал в конюшню и облобызал
своего друга с  обеих сторон морды над  ноздрями,  там,  где  кожа так нежна
бывает  у  лошадей.  "Теперь  уж  не  расстанемся!  -  восклицал он,  хлопая
Малек-Аделя по шее,  под расчесанной гривой. Вернувшись домой, он отсчитал и
запечатал в пакет двести пятьдесят рублей.  Потом помечтал,  лежа на спине и
покуривая трубочку,  о том,  как он распорядится с остальными деньгами,  - а
именно,  каких  он  раздобудет  собак:  настоящих  костромских и  непременно
красно-пегих!  Побеседовал даже с Перфишкой, которому обещал новый казакин с
желтыми по всем швам басонами, и лег спать в блаженнейшем настроении духа.
     Ему привиделся нехороший сон.  Будто он  выехал на охоту,  только не на
Малек-Аделе,  а на каком-то странном животном вроде верблюда;  навстречу ему
бежит белая-белая,  как снег,  лиса...  Он хочет взмахнуть арапником,  хочет
натравить на нее собак -  а  вместо арапника у него в руках мочалка,  и лиса
бегает перед ним и  дразнит его языком.  Он  соскакивает с  своего верблюда,
спотыкается,  падает...  и падает прямо в руки жандарму, который зовет его к
генерал-губернатору и в котором он узнает Яффа...
     Чертопханов проснулся.  В комнате было темно;  вторые петухи только что
пропели...
     Где-то далеко-далеко проржала лошадь.
     Чертопханов  приподнял  голову...  Еще  раз  послышалось  тонкое-тонкое
ржание.
     "Это Малек-Адель ржет!  - подумалось ему... - Это его ржание! Но отчего
же так далеко? Батюшки мои... Не может быть..."
     Чертопханов вдруг весь похолодел,  мгновенно спрыгнул с постели, ощупью
отыскал сапоги, платье, оделся и, захватив из-под изголовья ключ от конюшни,
выскочил на двор.


VII


     Конюшня находилась на  самом конце двора;  одной стеной она  выходила в
поле.  Чертопханов не сразу вложил ключ в замок - руки у него дрожали - и не
тотчас повернул ключ...  Он постоял неподвижно, притаив дыхание: хоть бы что
шевельнулось за дверью!  "Малешка!  Малец!" -  крикнул он вполголоса: тишина
мертвая! Чертопханов невольно дернул ключом: дверь скрыпнула и отворилась...
Стало быть,  не была заперта.  Он шагнул через порог и  снова кликнул своего
коня,  на  этот раз полным именем:  "Малек-Адель!"  Но  не  отозвался верный
товарищ,  только мышь прошуршала по соломе.  Тогда Чертопханов бросился в то
из трех стойл конюшни, в котором помещался Малек-Адель. Он попал прямо в это
стойло, хотя кругом такая стояла тьма, что хоть глаз выколи... Пусто! Голова
закружилась у  Чертопханова;  словно колокол загудел у него под черепом.  Он
хотел сказать что-то,  но только зашипел и,  шаря руками вверху,  внизу,  по
бокам,  задыхаясь, с подгибавшимися коленками, перебрался из одного стойла в
другое...  в третье,  почти доверху набитое сеном, толкнулся в одну стену, в
другую,  упал,  перекатился  через  голову,  приподнялся и  вдруг  опрометью
выбежал через полураскрытую дверь на двор...
     - Украли! Перфишка! Перфишка! Украли! - заревел он благим матом.
     Казачок Перфишка кубарем, в одной рубашке, вылетел из чулана, в котором
спал...
     Словно пьяные столкнулись оба -  и  барин,  и  единственный его слуга -
посреди двора;  словно угорелые завертелись они друг перед другом.  Ни барин
не  мог  растолковать,  в  чем  было дело,  ни  слуга не  мог  понять,  чего
требовалось от него.  "Беда!  беда!" -  лепетал Чертопханов. "Беда! беда!" -
повторял за  ним казачок.  "Фонарь!  Подай,  зажги фонарь!  Огня!  Огня!"  -
вырвалось наконец из запиравшей груди Чертопханова. Перфишка бросился в дом.
     Но зажечь фонарь,  добыть огня было нелегко:  серные спички в  то время
считались редкостью на Руси; в кухне давно погасли последние уголья - огниво
и кремень не скоро нашлись и плохо действовали.  С зубовным скрежетом вырвал
их Чертопханов из рук оторопелого Перфишки,  стал высекать огонь сам:  искры
сыпались обильно,  еще обильнее сыпались проклятия и даже стоны,  -  но трут
либо  не  загорался,  либо  погасал,  несмотря  на  дружные  усилия  четырех
напряженных щек и  губ.  Наконец,  минут через пять,  не раньше,  затеплился
сальный огарок на  дне  разбитого фонаря,  и  Чертопханов,  в  сопровождении
Перфишки, ринулся в конюшню, поднял фонарь над головою, оглянулся...
     Все пусто!
     Он выскочил на двор,  обежал его во всех направлениях - нет коня нигде!
Плетень,  окружавший усадьбу Пантелея Еремеича, давно пришел в ветхость и во
многих местах накренился и  приникал к  земле...  Рядом с конюшней он совсем
повалился,   на  целый  аршин  в  ширину.   Перфишка  указал  на  это  место
Чертопханову.
     - Барин!  посмотрите-ка сюда: этого сегодня не было. Вон и колья торчат
из земли: знать, их кто вывернул.
     Чертопханов подскочил с фонарем, повел им по земле...
     - Копыта,  копыта,  следы подков,  следы, свежие следы! - забормотал он
скороговоркой. - Тут его перевели, тут, тут!
     Он  мгновенно  перепрыгнул через  плетень  и  с  криком:  "Малек-Адель!
Малек-Адель!" - побежал прямо в поле.
     Перфишка остался в недоуменье у плетня.  Светлый кружок от фонаря скоро
исчез в его глазах, поглощенный густым мраком беззвездной и безлунной ночи.
     Все слабей и слабей раздавались отчаянные возгласы Чертопханова...


VIII


     Заря уже занялась,  когда он возвратился домой. Образа человеческого не
было на нем,  грязь покрывала все платье, лицо приняло дикий и страшный вид,
угрюмо и  тупо глядели глаза.  Сиплым шепотом прогнал он  от себя Перфишку и
заперся в своей комнате.  Он едва держался на ногах от усталости -  но он не
лег в постель, а присел на стул у двери и схватился за голову.
     - Украли!.. украли!
     Но  каким  образом умудрился вор  украсть ночью,  из  запертой конюшни,
Малек-Аделя?  Малек-Аделя, который и днем никого чужого к себе не подпускал,
- украсть его без шума, без стука? И как растолковать, что ни одна дворняжка
не пролаяла?  Правда, их было всего две, два молодых щенка, и те от холоду и
голоду в землю зарывались - но все-таки!
     "И что я стану теперь делать без Малек-Аделя?  - думалось Чертопханову.
- Последней радости я теперь лишился -  настала пора умирать.  Другую лошадь
купить, благо деньги завелись? Да где такую другую лошадь найти?"
     - Пантелей Еремеич!  Пантелей Еремеич!  -  послышался робкий возглас за
дверью.
     Чертопханов вскочил на ноги.
     - Кто это? - закричал он не своим голосом.
     - Это я, казачок ваш, Перфишка.
     - Чего тебе? Аль нашелся, домой прибежал?
     - Никак нет-с, Пантелей Еремеич; а тот жидовин, что его продал...
     - Ну?
     - Он приехал.
     - Го-го-го-го-го!  -  захолкал Чертопханов - и разом распахнул дверь. -
Тащи его сюда, тащи! тащи!
     При  виде  внезапно появившейся всклокоченной,  одичалой фигуры  своего
"благодетеля" жид,  стоявший за спиною Перфишки, хотел было дать стречка; но
Чертопханов в два прыжка настиг его и, как тигр, вцепился ему в горло.
     - А!  за  деньгами пришел!  за деньгами!  -  захрипел он,  словно не он
душил, а его душили. - Ночью украл, а днем за деньгами пришел? А? А?
     - Помилуйте, ва...се благо...родие, - застонал было жид.
     - Сказывай,  где  моя лошадь?  Куда ты  ее  дел?  Кому сбыл?  Сказывай,
сказывай, сказывай же!
     Жид уже и стонать не мог; на посиневшем его лице исчезло даже выражение
испуга.  Руки опустились и  повисли;  все  его  тело,  яростно встряхиваемое
Чертопхановым, качалось взад и вперед, как тростник.
     - Деньги я тебе заплачу,  я тебе заплачу, сполна, до последней копейки,
- кричал Чертопханов,  -  а  только я задушу тебя,  как последнего цыпленка,
если ты сейчас не скажешь мне...
     - Да вы уже задушили его, барин, - смиренно заметил казачок Перфишка.
     Тут только опомнился Чертопханов.
     Он выпустил шею жида; тот так и грохнулся на пол. Чертопханов подхватил
его, усадил на скамью, влил ему в горло стакан водки - привел его в чувство.
И, приведши его в чувство, вступил с ним в разговор.
     Оказалось, что жид о краже Малек-Аделя не имел ни малейшего понятия. Да
и  с  какой стати было  ему  красть лошадь,  которую он  же  сам  достал для
"почтеннейшего Пантелея Еремеича"?
     Тогда Чертопханов повел его в конюшню.
     Вдвоем они  осмотрели стойла,  ясли,  замок  на  двери,  перерыли сено,
солому,  перешли потом на двор; Чертопханов указал жиду следы копыт у плетня
- и вдруг ударил себя по ляжкам.
     - Стой! - воскликнул он. - Ты где лошадь купил?
     - В Малоархангельском уезде, на Верхосенской ярмарке, - отвечал жид.
     - У кого?
     - У казака.
     - Стой! Казак этот из молодых был или старый?
     - Средних лет, степенный человек.
     - А из себя каков? На вид каков? Небось плут продувной?
     - Долзно быть, плут, васе благородие.
     - И что, как он тебе говорил, плут-то этот, - лошадью он владел давно?
     - Помнится, говорил, что давно.
     - Ну,  так и некому было украсть,  как именно ему!  Ты посуди,  слушай,
стань сюда... как тебя зовут?
     Жид встрепенулся и вскинул своими черными глазенками на Чертопханова.
     - Как меня зовут?
     - Ну, да: как твоя кличка?
     - Мошель Лейба.
     - Ну, посуди, Лейба, друг мой, - ты умный человек: кому, как не старому
хозяину,  дался бы Малек-Адель в руки!  Ведь он и оседлал его, и взнуздал, и
попону с него снял -  вон она на сене лежит!.. Просто как дома распоряжался!
Ведь всякого другого, не хозяина, Малек-Адель под ноги бы смял! Гвалт поднял
бы такой, всю деревню бы переполошил! Согласен ты со мною?
     - Согласен-то согласен, васе благородие...
     - Ну и, значит, надо прежде всего отыскать казака того!
     - Да как зе отыскать его,  васе благородие?  Я его всего только разочек
видел -  и где зе он теперь - и как его зовут? Ай, вай, вай! - прибавил жид,
горестно потрясая пейсиками.
     - Лейба!  - закричал вдруг Чертопханов, - Лейба, посмотри на меня! Ведь
я рассудка лишился,  я сам не свой!..  Я руки на себя наложу, если ты мне не
поможешь!
     - Да как зе я могу...
     - Поедем со мною и станем вора того разыскивать!
     - Да куда зе мы поедем?
     - По ярмаркам,  по большим трахтам, по малым трахтам, по конокрадам, по
городам,  по  деревням,  по хуторам -  всюду,  всюду!  А  насчет денег ты не
беспокойся:  я,  брат,  наследство получил! Последнюю копейку просажу - а уж
добуду своего друга!  И не уйдет от нас казак, наш лиходей! Куда он - туда и
мы! Он под землю - и мы под землю! Он к дьяволу - а мы к самому сатане!
     - Ну, зацем зе к сатане, - заметил жид, - можно и без него.
     - Лейба!  -  подхватил Чертопханов,  - Лейба, ты хотя еврей и вера твоя
поганая, а душа у тебя лучше иной христианской! Сжалься ты надо мною! Одному
мне ехать незачем,  один я этого дела не обломаю.  Я горячка -  а ты голова,
золотая голова!  Племя ваше уж  такое:  без науки все постигло!  Ты,  может,
сомневаешься:  откуда, мол, у него деньги? Пойдем ко мне в комнату, я тебе и
деньги  все  покажу.  Возьми их,  крест  с  шеи  возьми -  только отдай  мне
Малек-Аделя, отдай, отдай!
     Чертопханов дрожал,  как в лихорадке;  пот градом катился с его лица и,
мешаясь со слезами, терялся в его усах. Он пожимал руки Лейбе, он умолял, он
чуть не целовал его...
     Он пришел в исступление. Жид попытался было возражать, уверять, что ему
никак невозможно отлучиться,  что у него дела... Куда! Чертопханов и слышать
ничего не хотел. Нечего было делать: согласился бедный Лейба.
     На  другой  день  Чертопханов вместе  с  Лейбой выехал из  Бессонова на
крестьянской телеге. Жид являл вид несколько смущенный, держался одной рукой
за грядку и подпрыгивал всем своим дряблым телом на тряском сиденье;  другую
руку он прижимал к пазухе,  где у него лежала пачка ассигнаций, завернутых в
газетную бумагу;  Чертопханов сидел  как  истукан,  только  глазами  поводил
кругом и дышал полной грудью; за поясом у него торчал кинжал.
     - Ну,  злодей-разлучник,  берегись теперь! - пробормотал он, выезжая на
большую дорогу.
     Дом он свой поручил казачку Перфишке и  бабе-стряпухе,  глухой и старой
женщине, которую он призрел у себя из сострадания.
     - Я к вам вернусь на Малек-Аделе, - крикнул он им на прощанье, - или уж
вовсе не вернусь!
     - Ты бы хоть замуж за меня пошла,  что ли!  - сострил Перфишка, толкнув
стряпуху локтем в  бок.  -  Все равно нам барина не дождаться,  а то ведь со
скуки пропадешь!


IX


     Минул год...  целый год: никакой вести о Пантелее Еремеиче не доходило.
Стряпуха умерла;  сам  Перфишка собирался уже  бросить дом да  отправиться в
город, куда его сманивал двоюродный брат, живший подмастерьем у парикмахера,
- как вдруг распространился слух,  что барин возвращается! Приходский дьякон
получил от  самого Пантелея Еремеича письмо,  в  котором тот  извещал его  о
своем намерении прибыть в  Бессоново и  просил его  предуведомить прислугу -
для  устроения надлежащей встречи.  Слова эти Перфишка донял так,  что надо,
мол, хоть пыль немножечко постереть - впрочем, большой веры в справедливость
известия он  не  возымел;  пришлось ему,  однако,  убедиться,  что дьякон-то
сказал  правду,   когда,   несколько  дней  спустя,  Пантелей  Еремеич  сам,
собственной особой, появился на дворе усадьбы, верхом на Малек-Аделе.
     Перфишка бросился к барину -  и,  придерживая стремя, хотел было помочь
ему слезть с коня; но тот соскочил сам и, кинув вокруг торжествующий взгляд,
громко воскликнул:  "Я сказал, что отыщу Малек-Аделя, - и отыскал его, назло
врагам и  самой судьбе!" Перфишка подошел к нему к ручке,  но Чертопханов не
обратил внимания на  усердие своего  слуги.  Ведя  за  собою  Малек-Аделя  в
поводу,  он  направился большими шагами  к  конюшне.  Перфишка попристальнее
посмотрел на своего барина -  и  заробел:  "Ох,  как он похудел и постарел в
течение года -  и лицо какое стало строгое и суровое!" А кажется,  следовало
бы Пантелею Еремеичу радоваться,  что, вот, мол, достиг-таки своего; да он и
радовался,  точно...  и  все-таки  Перфишка заробел,  даже жутко ему  стало.
Чертопханов поставил коня в прежнее его стойло,  слегка хлопнул его по крупу
и промолвил:  "Ну, вот ты и дома опять! Смотри же!.." В тот же день он нанял
надежного сторожа из бестягольных бобылей, поместился снова в своих комнатах
и зажил по-прежнему...
     Не совсем,  однако,  по-прежнему...  Но об этом впереди. На другой день
после  своего  возвращения Пантелей Еремеич призвал к  себе  Перфишку и,  за
неимением  другого  собеседника,  принялся  рассказывать  ему  -  не  теряя,
конечно,  чувства  собственного достоинства и  басом,  -  каким  образом ему
удалось отыскать Малек-Аделя.  В  течение рассказа Чертопханов сидел лицом к
окну и  курил трубку из длинного чубука;  а  Перфишка стоял на пороге двери,
заложив руки  за  спину и,  почтительно взирая на  затылок своего господина,
слушал повесть о том,  как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей
Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который,
по слабости характера,  не вытерпел и бежал от него;  как на пятый день, уже
собираясь уехать,  он в  последний раз пошел по рядам телег и  вдруг увидал,
между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, - увидал Малек-Аделя!
Как он тотчас его узнал и как Малек-Адель его узнал,  стал ржать, и рваться,
и копытом рыть землю.
     - И  не у казака он был,  -  продолжал Чертопханов,  все не поворачивая
головы и  тем же басовым голосом,  -  а у цыгана-барышника;  я,  разумеется,
тотчас вклепался в  свою лошадь и пожелал насильно ее возвратить;  но бестия
цыган заорал как ошпаренный на всю площадь,  стал божиться, что купил лошадь
у другого цыгана,  и свидетелей хотел представить...  Я плюнул -  и заплатил
ему деньги:  черт с  ним совсем!  Мне главное то дорого,  что друга я своего
отыскал и покой душевный получил.  А то вот я в Карачевском уезде, по словам
жида Лейбы, вклепался было в казака - за моего вора его принял, всю рожу ему
избил;  а  казак-то  оказался поповичем и  бесчестия с  меня  содрал  -  сто
двадцать рублев.  Ну,  деньги дело наживное,  а главное: Малек-Адель опять у
меня!  Я  теперь счастлив -  и  буду наслаждаться спокойствием.  А для тебя,
Порфирий,  одна инструкция:  как  только ты,  чего Боже оборони,  завидишь в
окрестностях казака, так сию же секунду, ни слова не говоря, беги и неси мне
ружье, а я уж буду знать, как мне поступить!
     Так говорил Пантелей Еремеич Перфишке;  так выражались его уста;  но на
сердце у него не было так спокойно, как он уверял.
     Увы!  в глубине души своей он не совсем был уверен,  что приведенный им
конь был действительно Малек-Адель!


X


     Настало трудное время для Пантелея Еремеича.  Именно спокойствием-то он
наслаждался меньше  всего.  Правда,  выпадали хорошие дни:  возникшее в  нем
сомнение казалось ему  чепухой;  он  отгонял нелепую мысль,  как  назойливую
муху,  и  даже  смеялся над  самим  собою;  но  выпадали также  дни  дурные:
неотступная мысль снова принималась исподтишка точить и  скрести его сердце,
как подпольная мышь,  -  и он мучился едко и тайно. В течение памятного дня,
когда он  отыскал Малек-Аделя,  Чертопханов чувствовал одну  лишь  блаженную
радость... но на другое утро, когда он под низким навесом постоялого дворика
стал седлать свою находку, близ которой провел всю ночь, что-то в первый раз
его кольнуло...  Он  только головой мотнул -  однако семя было заброшено.  В
течение обратного путешествия домой (оно  продолжалось с  неделю) сомнения в
нем  возбуждались редко:  они  стали  сильней и  явственней,  как  только он
вернулся в свое Бессоново, как только очутился в том месте, где жил прежний,
несомненный Малек-Адель...  Дорогой он ехал больше шагом,  враскачку, глядел
по  сторонам,  покуривал  табак  из  коротенького чубучка  и  ни  о  чем  не
размышлял;  разве возьмет да подумает про себя: "Чертопхановы чего захотят -
уж добьются!  шалишь!" - и ухмыльнется; ну, а с прибытием домой пошла статья
другая.  Все это он берег, конечно, про себя; одно уж самолюбие не позволило
бы  ему выказать свою внутреннюю тревогу.  Он бы "перервал пополам" всякого,
кто бы  хоть отдаленно намекнул на  то,  что новый Малек-Адель,  кажись,  не
старый; он принимал поздравления с "благополучной находкой" от немногих лиц,
с  которыми ему приходилось сталкиваться;  но он не искал этих поздравлений,
он  пуще  прежнего избегал столкновений с  людьми -  знак плохой!  Он  почти
постоянно, если можно так выразиться, экзаменовал Малек-Аделя; уезжал на нем
куда-нибудь подальше в  поле и  ставил его на  пробу;  или уходил украдкой в
конюшню,  запирал  за  собою  дверь  и,  ставши  перед  самой  головой коня,
заглядывал ему в глаза,  спрашивал шепотом: "Ты ли это? Ты ли? Ты ли?.." - а
не то молча его рассматривал,  да так пристально, по целым часам, то радуясь
и бормоча: "Да! он! конечно, он!" - то недоумевая и даже смущаясь.
     И   не   столько   смущали  Чертопханова  физические  несходства  этого
Малек-Аделя с тем... впрочем, их насчитывалось немного: у того хвост и грива
словно были пожиже,  и уши острей,  и бабки короче, и глаза светлей - но это
могло только так казаться;  а смущали Чертопханова несходства,  так сказать,
нравственные. Привычки у того были другие, вся повадка была не та. Например:
тот  Малек-Адель  всякий  раз  оглядывался  и  легонько  ржал,   как  только
Чертопханов входил в конюшню;  а этот жевал себе сено как ни в чем не бывало
или  дремал,  понурив  голову.  Оба  не  двигались  с  места,  когда  хозяин
соскакивал с седла;  но тот,  когда его звали,  тотчас шел на голос,  а этот
продолжал стоять,  как  пень.  Тот скакал так же  быстро,  но  прыгал выше и
дальше;  этот шагом шел вольнее, а рысью трясче и "хлябал" иногда подковами,
то есть стучал задней о переднюю;  за тем никогда такого сраму не водилось -
сохрани Бог!  Этот,  думалось Чертопханову, все ушами прядет, глупо так, - а
тот напротив:  заложил одно ухо назад да так и  держит -  хозяина наблюдает!
Тот,  бывало, как увидит, что около него нечисто, - сейчас задней ногой стук
в  стенку стойла;  а  этому ничего -  хоть по самое брюхо навали ему навозу.
Тот,  если,  например,  против ветра его поставить,  -  сейчас всеми легкими
вздохнет и  встряхнется,  а  этот  знай  пофыркивает;  того сырость дождевая
беспокоила -  этому она нипочем... Грубее этот, грубее! И приятности нет как
у того, и туг на поводу - что и говорить! Та была лошадь милая - а эта...
     Вот что думалось иногда Чертопханову,  и  горечью отзывались в  нем эти
думы. Зато в другое время - пустит он своего коня во всю прыть по только что
вспаханному полю или заставит его соскочить на  самое дно размытого оврага и
по самой круче выскочить опять, и замирает в нем сердце от восторга, громкое
гикание


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |