За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Записки охотника



спины;
привязанная лошадь  десятского лениво  махала  хвостом  и,  высоко  задравши
морду,  глодала  забор;  курицы  кудахтали;  чахоточные индейки беспрестанно
перекликивались.  На  крылечке темного  и  гнилого строения,  вероятно бани,
сидел дюжий парень с гитарой и не без удали напевал известный романс:
     ______________
     * в уменьшенном виде (франц.).

                        Э - я фа пасатыню удаляюсь
                        Ата прекарасаных седешенеха мест...
                        и проч.

     Толстяк вошел ко мне в комнату.
     - Вот вам чай несут, - сказал он мне с приятной улыбкой.
     Малый  в  сером  кафтане,  конторский  дежурный,  расположил на  старом
ломберном столе самовар,  чайник, стакан с разбитым блюдечком, горшок сливок
и связку болховских котелок, твердых, как кремень. Толстяк вышел.
     - Что это, - спросил я дежурного, - приказчик?
     - Никак нет-с:  был главным кассиром-с,  а  теперь в главные конторщики
произведен.
     - Да разве у вас нет приказчиков?
     - Никак нет-с. Есть бурмистер, Михаила Викулов, а приказчика нету.
     - Так управляющий есть?
     - Как  же,  есть:  немец,  Линдамандол,  Карло  Карлыч -  только он  не
распоряжается.
     - Кто ж у вас распоряжается?
     - Сама барыня.
     - Вот как!.. Что ж, у вас в конторе много народу сидит?
     Малый задумался.
     - Шесть человек сидит.
     - Кто да кто? - спросил я.
     - А  вот кто:  сначала будет Василий Николаевич,  главный кассир;  а то
Петр конторщик, Петров брат Иван конторщик, другой Иван конторщик; Коскенкин
Наркизов, тоже конторщик, я вот, - да всех и не перечтешь.
     - Чай, у вашей барыни дворни много?
     - Нет, не то чтобы много...
     - Однако сколько?
     - Человек, пожалуй что, полтораста набежит.
     Мы оба помолчали.
     - Ну что ж, ты хорошо пишешь? - начал я опять.
     Малый улыбнулся во весь рот,  кивнул головой, сходил в контору и принес
исписанный листок.
     - Вот мое писанье, - промолвил он, не переставая улыбаться.
     Я  посмотрел;  на  четвертушке  сероватой  бумаги  красивым  и  крупным
почерком был написан следующий

ПРИКАЗ

          ОТ ГЛАВНОЙ ГОСПОДСКОЙ ДОМОВОЙ АНАНЬЕВСКОЙ КОНТОРЫ
                БУРМИСТРУ МИХАЙЛЕ ВИКУЛОВУ, No 209.

     "Приказывается тебе  немедленно по  получении  сего  разыскать:  кто  в
прошлую ночь,  в  пьяном виде и с неприличными песнями,  прошел по Аглицкому
саду и  гувернантку мадам Энжени француженку разбудил и  обеспокоил?  и чего
сторожа глядели,  и кто сторожем в саду сидел и таковые беспорядки допустил?
О   всем  вышепрописанном  приказывается  тебе  в  подробности  разведать  и
немедленно конторе донести.
     Главный конторщик Николай Хвостов".

     К  приказу была приложена огромная гербовая печать с надписью:  "Печать
главной  господской  ананьевской  конторы",  а  внизу  стояла  приписка:  "В
точности исполнить. Елена Лоснякова".
     - Это сама барыня приписала, что ли? - спросил я.
     - Как же-с, сами: оне всегда сами. А то и приказ девствовать не может.
     - Ну, что ж, вы бурмистру пошлете тот приказ?
     - Нет-с.  Сам придет да прочитает. То есть ему прочтут; он ведь грамоте
у  нас  не  знает.  (Дежурный опять  помолчал.)  А  что-с,  -  прибавил  он,
ухмыляясь, - ведь хорошо написано-с?
     - Хорошо.
     - Сочинял-то, признаться, не я. На то Коскенкин мастер.
     - Как?.. Разве у вас приказы сперва сочиняются?
     - А то как же-с? Не прямо же набело писать.
     - А сколько ты жалованья получаешь? - спросил я.
     - Тридцать пять рублев и пять рублев на сапоги.
     - И ты доволен?
     - Известно,  доволен.  В  контору-то у нас не всякий попадает.  Мне-то,
признаться, сам Бог велел: у меня дядюшка дворецким служит.
     - И хорошо тебе?
     - Хорошо-с.  Правду сказать,  -  продолжал он со вздохом,  -  у купцов,
например,  то есть, нашему брату лучше. У купцов нашему брату оченно хорошо.
Вот к нам вечор приехал купец из Венева,  - так мне его работник сказывал...
Хорошо, неча сказать, хорошо.
     - А что, разве купцы жалованья больше назначают?
     - Сохрани Бог!  Да  он тебя в  шею прогонит,  коли ты у  него жалованья
запросишь.  Нет,  ты у купца живи на веру да на страх.  Он тебя и кормит,  и
поит, и одевает, и все. Угодишь ему - еще больше даст... Что твое жалованье!
не  надо  его  совсем...   И   живет-то  купец  по  простоте,   по-русскому,
по-нашенскому:  поедешь с ним в дорогу,  - он пьет чай, и ты пей чай; что он
кушает,  то и ты кушай. Купец... как можно: купец не то, что барин. Купец не
блажит;  ну, осерчает - побьет, да и дело с концом. Не мозжит, не шпыняет...
А с барином беда!  Все не по нем: и то нехорошо, и тем не угодил. Подашь ему
стакан с водой или кушанье: "Ах, вода воняет! ах, кушанье воняет!" Вынесешь,
за  дверью постоишь да  принесешь опять:  "Ну вот,  теперь хорошо,  ну  вот,
теперь не воняет".  А уж барыни,  скажу вам,  а уж барыни что!.. или вот еще
барышни!..
     - Федюшка! - раздался голос толстяка в конторе.
     Дежурный проворно вышел.  Я допил стакан чаю,  лег на диван и заснул. Я
спал часа два.
     Проснувшись,  я хотел было подняться,  да лень одолела; я закрыл глаза,
но  не  заснул опять.  За перегородкой в  конторе тихонько разговаривали.  Я
невольно стал прислушиваться.
     - Тэк-с,  тэк-с, Николай Еремеич, - говорил один голос, - тэк-с. Эвтого
нельзя в расчет не принять-с; нельзя-с, точно... Гм! (Говорящий кашлянул.)
     - Уж поверьте мне, Гаврила Антоныч, - возразил голос толстяка, - уж мне
ли не знать здешних порядков, сами посудите.
     - Кому же и знать,  Николай Еремеич:  вы здесь,  можно сказать,  первое
лицо-с.  Ну,  так как же-с?  -  продолжал незнакомый мне голос.  - Чем же мы
порешим, Николай Еремеич? Позвольте полюбопытствовать.
     - Да чем порешим,  Гаврила Антоныч?  От вас, так сказать, дело зависит:
вы, кажется, не охотствуете.
     - Помилуйте,  Николай Еремеич,  что вы-с? Наше дело торговое, купецкое;
наше дело купить. Мы на том стоим, Николай Еремеич, можно сказать.
     - Восем рублей, - проговорило расстановкою толстяк.
     Послышался вздох.
     - Николай Еремеич, больно много просить изволите.
     - Нельзя,  Гаврила Антоныч,  иначе поступить;  как перед Господом Богом
говорю, нельзя.
     Наступило молчание.
     Я  тихонько  приподнялся и  посмотрел  сквозь  трещину  в  перегородке.
Толстяк сидел ко мне спиной. К нему лицом сидел купец, лет сорока, сухощавый
и бледный,  словно вымазанный постным маслом. Он беспрестанно шевелил у себя
в бороде и очень проворно моргал глазами и губами подергивал.
     - Удивительные, можно сказать, зеленя в нынешнем году-с, - заговорил он
опять,  -  я  все ехал да любовался.  От самого Воронежа удивительные пошли,
первый сорт-с, можно сказать.
     - Точно,  зеленя недурны,  -  отвечал главный конторщик,  -  да ведь вы
знаете, Гаврила Антоныч, осень всклочет, а как весна захочет.
     - Действительно так,  Николай Еремеич:  все в Божьей воле;  совершенную
истину изволили сказать... А никак ваш гость-то проснулся-с.
     Толстяк обернулся... прислушался...
     - Нет, спит. А впрочем, можно, того...
     Он подошел к двери.
     - Нет, спит, - повторил он и вернулся на место.
     - Ну,  так  как  же,  Николай Еремеич?  -  начал  опять купец.  -  Надо
дельце-то покончить...  Так уж и  быть,  Николай Еремеич,  так уж и быть,  -
продолжал он, беспрерывно моргая, - две сереньких и беленькую вашей милости,
а  там (он кивнул головой на барский двор) шесть с полтиною.  По рукам,  что
ли?
     - Четыре сереньких, - отвечал приказчик.
     - Ну, три!
     - Четыре сереньких без беленькой.
     - Три, Николай Еремеич.
     - С половиной три и уж ни копейки меньше.
     - Три, Николай Еремеич.
     - И не говорите, Гаврила Антоныч.
     - Экой несговорчивый какой,  -  пробормотал купец. - Этак я лучше сам с
барыней покончу.
     - Как хотите, - отвечал толстяк, - давно бы так. Что, в самом деле, вам
беспокоиться?.. И гораздо лучше!
     - Ну,  полно,  полно,  Николай Еремеич. Уж сейчас и рассердился! Я ведь
эфто так сказал.
     - Нет, что ж в самом деле...
     - Полно  же,  говорят...  Говорят,  пошутил.  Ну,  возьми  свои  три  с
половиной, что с тобой будешь делать.
     - Четыре бы взять следовало,  да я,  дурак,  поторопился,  -  проворчал
толстяк.
     - Так там,  в доме-то, шесть с половиною-с, Николай Еремеич, - за шесть
с половиной хлеб отдается?
     - Шесть с половиной, уж сказано.
     - Ну, так по рукам, Николай Еремеич (купец ударил своими растопыренными
пальцами по ладони конторщика).  И  с Богом!  (Купец встал.) Так я,  батюшка
Николай Еремеич, теперь пойду к барыне-с и об себе доложить велю-с, и так уж
я и скажу: Николай Еремеич, дескать, за шесть с полтиною-с порешили-с.
     - Так и скажите, Гаврила Антоныч.
     - А теперь извольте получить.
     Купец  вручил приказчику небольшую пачку  бумаги,  поклонился,  тряхнул
головой, взял свою шляпу двумя пальчиками, передернул плечами, придал своему
стану  волнообразное  движение  и  вышел,  прилично  поскрипывая  сапожками.
Николай Еремеич подошел к стене и,  сколько я мог заметить,  начал разбирать
бумаги,  врученные  купцом.  Из  двери  высунулась рыжая  голова  с  густыми
бакенбардами.
     - Ну, что? - спросила голова, - все как следует?
     - Все как следует.
     - Сколько?
     Толстяк с досадой махнул рукой и указал на мою комнату.
     - А, хорошо! - возразила голова и скрылась.
     Толстяк подошел к  столу,  сел,  раскрыл книгу,  достал счеты  и  начал
откидывать и  прикидывать костяшки,  действуя не  указательным,  но  третьим
пальцем правой руки: оно приличнее.
     Вошел дежурный.
     - Что тебе?
     - Сидор приехал из Голоплек.
     - А!  ну,  позови его. Постой, постой... Поди сперва посмотри, что тот,
чужой-то барин, спит все или проснулся.
     Дежурный осторожно вошел ко мне, в комнату. Я положил голову на ягдташ,
заменявший мне подушку, и закрыл глаза.
     - Спит, - прошептал дежурный, вернувшись в контору.
     Толстяк проворчал сквозь зубы.
     - Ну, позови Сидора, - промолвил он наконец.
     Я  снова  приподнялся.  Вошел  мужик  огромного  роста,  лет  тридцати,
здоровый,  краснощекий,  с русыми волосами в небольшой курчавой бородой.  Он
помолился на образ,  поклонился главному конторщику,  взял свою шляпу в  обе
руки и выпрямился.
     - Здравствуй, Сидор, - проговорил толстяк, постукивая счетами.
     - Здравствуй, Николай Еремеич.
     - Ну что, какова дорога?
     - Хороша,  Николай Еремеич. Грязновата маленько. (Мужик говорил нескоро
и негромко.)
     - Жена здорова?
     - Что ей деется!
     Мужик вздохнул и  ногу выставил.  Николай Еремеич заложил перо за ухо и
высморкнулся.
     - Что ж,  зачем приехал? - продолжал он спрашивать, укладывая клетчатый
платок в карман.
     - Да слышь, Николай Еремеич, с нас плотников требуют.
     - Ну что ж, нет их у вас, что ли?
     - Как им не быть у нас,  Николай Еремеич:  дача лесная -  известно.  Да
пора-то рабочая, Николай Еремеич.
     - Рабочая пора! То-то, вы охотники на чужих работать, а на свою госпожу
работать не любите... Все едино!
     - Работа-то все едино, точно, Николай Еремеич... да что...
     - Ну?
     - Плата больно... того...
     - Мало чего нет! Вишь, как вы избаловались. Поди ты!
     - Да и то сказать,  Николай Еремеич, работы-то всего на неделю будет, а
продержат месяц.  То  материалу не  хватит,  а  то  и  в  сад пошлют дорожки
чистить.
     - Мало ли чего нет! Сама барыня приказать изволила, так тут нам с тобой
рассуждать нечего.
     Сидор замолчал и начал переступать с ноги на ногу.
     Николай Еремеич скрутил голову набок и усердно застучал костяшками.
     - Наши...  мужики...  Николай  Еремеич...  -  заговорил наконец  Сидор,
запинаясь на каждом слове,  - приказали вашей милости... вот тут... будет...
(Он  запустил свою  ручищу  за  пазуху  армяка  и  начал  вытаскивать оттуда
свернутое полотенце с красными разводами.)
     - Что ты,  что ты,  дурак,  с ума сошел, что ли? - поспешно перебил его
толстяк.  -  Ступай,  ступай ко мне в избу, - продолжал он, почти выталкивая
изумленного мужика,  - там спроси жену... она тебе чаю даст, я сейчас приду,
ступай. Да небось говорят, ступай.
     Сидор вышел вон.
     - Экой...  медведь!  - пробормотал ему вслед главный конторщик, покачал
головой и снова принялся за счеты.
     Вдруг крики:  "Купря!  Купря! Купрю не сшибешь!" - раздались на улице и
на  крыльце,  и  немного спустя  вошел  в  контору человек низенького роста,
чахоточный на  вид,  с  необыкновенно длинным  носом,  большими неподвижными
глазами и  весьма горделивой осанкой.  Одет он был в старенький,  изорванный
сюртук цвета аделаида,  или,  как у  нас говорится,  оделлоида,  с  плисовым
воротником и крошечными пуговками. Он нес связку дров за плечами. Около него
толпилось человек пять  дворовых людей,  и  все  кричали:  "Купря!  Купрю не
сшибешь!  В истопники Купрю произвели,  в истопники!" Но человек в сюртуке с
плисовым  воротником не  обращал  ни  малейшего внимания  на  буйство  своих
товарищей и нисколько не изменялся в лице. Мерными шагами дошел он до печки,
сбросил  свою  ношу,  приподнялся,  достал  из  заднего  кармана  табакерку,
вытаращил глаза  и  начал набивать себе  в  нос  тертый донник,  смешанный с
золой.
     При  входе  шумливой ватаги толстяк нахмурил было  брови  и  поднялся с
места;  но,  увидав в  чем  дело,  улыбнулся и  только велел не  кричать:  в
соседней, дескать, комнате охотник спит.
     - Какой охотник? - спросили человека два в один голос.
     - Помещик.
     - А!
     - Пускай  шумят,  -  заговорил,  растопыря  руки,  человек  с  плисовым
воротником,  -  мне что за дело!  Лишь бы меня не трогали.  В истопники меня
произвели...
     - В истопники! в истопники! - радостно подхватила толпа.
     - Барыня приказала,  -  продолжал он, пожав плечами, - а вы погодите...
вас еще в свинопасы произведут.  А что я портной и хороший портной, у первых
мастеров в  Москве обучался и  на  енаралов шил...  этого  у  меня  никто не
отнимет.  А вы чего храбритесь?..  чего? Из господской власти вышли, что ли?
Вы дармоеды,  тунеядцы,  больше ничего. Меня отпусти на волю - я с голоду не
умру,  я  не  пропаду;  дай мне пашпорт -  я  оброк хороший взнесу в  господ
удоблетворю. А вы что? Пропадете, пропадете, словно мухи, вот и все!
     - Вот и  соврал,  -  перебил его парень,  рябой и  белобрысый с красным
галстухом и  разорванными локтями,  -  ты  и  по пашпорту ходил,  да от тебя
копейки оброку господа не  видали,  и  себе гроша не заработал:  насилу ноги
домой приволок, да с тех пор все в одном кафтанишке живешь.
     - А  что  будешь делать,  Константин Наркизыч!  -  возразил Куприян,  -
влюбился человек -  и  пропал,  и  погиб человек.  Ты  сперва с  мое поживи,
Константин Наркизыч, а тогда уже и осуждай меня.
     - И в кого нашел влюбиться! в урода сущего!
     - Нет, этого ты не говори, Константин Наркизыч.
     - Да кого ты уверяешь?  Ведь я  ее видел;  в  прошлом году,  в  Москве,
своими глазами видел.
     - В  прошлом году  она  действительно попортилась маленько,  -  заметил
Куприян.
     - Нет,  господа,  что,  -  заговорил презрительным и  небрежным голосом
человек высокого роста,  худощавый,  с  лицом,  усеянным прыщами,  завитый и
намасленный,  должно быть,  камердинер,  -  вот пускай нам Куприян Афанасьич
свою песенку споет. Нут-ка, начните, Куприян Афанасьич!
     - Да,  да!  - подхватили другие. - Ай да Александра! подкузьмила Купрю,
неча сказать... Пой, Купря!.. Молодца, Александра! (Дворовые люди часто, для
большей нежности, говоря о мужчине, употребляют женские окончания.) Пой!
     - Здесь  не  место  петь,  -  с  твердостию возразил Куприян,  -  здесь
господская контора.
     - Да тебе-то что за дело?  Чай,  в  конторщики сам метишь!  -  с грубым
смехом отвечал Константин. - Должно быть!
     - Все в господской власти состоит, - заметил бедняк.
     - Вишь, вишь, куда метит, вишь, каков? у! у! а!
     И  все  расхохотались,  иные  запрыгали.  Громче  всех  заливался  один
мальчишка лет пятнадцати,  вероятно, сын аристократа между дворней: он носил
жилет с  бронзовыми пуговицами,  галстух лилового цвета и  брюшко уже  успел
отрастить.
     - А послушай-ка,  признайся,  Купря,  -  самодовольно заговорил Николай
Еремеич,  видимо распотешенный и разнеженный,  - ведь плохо в истопниках-то?
Пустое, чай, дело вовсе?
     - Да что, Николай Еремеич, - заговорил Куприян, - вот вы теперь главным
у нас конторщиком,  точно;  спору в том, точно, нету; а ведь и вы под опалой
находились и в мужицкой избе тоже пожили.
     - Ты смотри у меня,  однако,  не забывайся,  - с запальчивостью перебил
его толстяк,  -  с  тобой,  дураком,  шутят;  тебе бы,  дураку,  чувствовать
следовало и благодарить, что с тобой, дураком, занимаются.
     - К слову пришлось, Николай Еремеич, извините...
     - То-то же к слову.
     Дверь растворилась, и вбежал казачок.
     - Николай Еремеич, барыня вас к себе требует.
     - Кто у барыни? - спросил он казачка.
     - Аксинья Никитишна и купец из Венева.
     - Сею  минутою  явлюся.  А  вы,  братцы,  -  продолжал он  убедительным
голосом,  -  ступайте-ка лучше отсюда вон с  новопожалованным истопником-то:
неравно немец забежит, как раз нажалуется.
     Толстяк поправил у  себя  на  голове  волосы,  кашлянул в  руку,  почти
совершенно закрытую  рукавом  сюртука,  застегнулся и  отправился к  барыне,
широко расставляя на ходу ноги. Погодя немного и вся ватага поплелась за ним
вместе с  Купрей.  Остался один мой старый знакомый,  дежурный.  Он принялся
было чинить перья,  да сидя и  заснул.  Несколько мух тотчас воспользовались
счастливым случаем и  облепили ему  рот.  Комар сел  ему на  лоб,  правильно
расставил свои ножки и  медленно погрузил в  его  мягкое тело все свое жало.
Прежняя рыжая голова с бакенбардами снова показалась из-за двери, поглядела,
поглядела и вошла в контору вместе с своим довольно некрасивым туловищем.
     - Федюшка! а Федюшка! вечно спишь! - проговорила голова.
     Дежурный открыл глаза и встал со стула.
     - Николай Еремеич к барыне пошел?
     - К барыне пошел, Василий Николаич.
     "А! а! - подумал я, - вот он - главный кассир".
     Главный кассир начал ходить по комнате.  Впрочем,  он более крался, чем
ходил, и таки вообще смахивал на кошку. На плечах его болтался старый черный
фрак,  с  очень узкими фалдами;  одну  руку он  держал на  груди,  а  другой
беспрестанно брался за свой высокий и  тесный галстух из конского волоса и с
напряжением вертел головой. Сапоги носил он козловые, без скрипу, и выступал
очень мягко.
     - Сегодня Ягушкин помещик вас спрашивал, - прибавил дежурный.
     - Гм, спрашивал? Что ж он такое говорил?
     - Говорил,  что,  дескать, к Тютюреву вечером заедет и вас будет ждать.
Нужно,  дескать,  мне с Васильем Николаичем об одном деле переговорить,  а о
каком деле - не сказывал; уж Василий Николаич, говорит, знает.
     - Гм! - возразил главный кассир и подошел к окну.
     - Что,  Николай Еремеев в конторе?  - раздался в сенях громкий голос, и
человек  высокого роста,  видимо  рассерженный,  с  лицом  неправильным,  но
выразительным и смелым, довольно опрятно одетый, шагнул через порог.
     - Нет его здесь? - спросил он, быстро глянув кругом.
     - Николай Еремеич у  барыни,  -  отвечал кассир.  -  Что  вам  надобно,
скажите мне, Павел Андреич: вы мне можете сказать... Вы чего хотите?
     - Чего я хочу?  Вы хотите знать, чего я хочу? (Кассир болезненно кивнул
головой.) Проучить я его хочу,  брюхача негодного, наушника подлого... Я ему
дам наушничать!
     Павел бросился на стул.
     - Что вы,  что вы,  Павел Андреич? Успокойтесь... Как вам не стыдно? Вы
не забудьте, про кого вы говорите, Павел Андреич! - залепетал кассир.
     - Про кого? А мне что за дело, что его в главные конторщики пожаловали!
Вот,  нечего сказать,  нашли кого пожаловать!  Вот уж точно,  можно сказать,
пустили козла в огород!
     - Полноте,  полноте,  Павел Андреич,  полноте!  Бросьте это...  что  за
пустяки такие?
     - Ну,  Лиса Патрикевна,  пошла хвостом вилять!..  Я  его дождусь,  -  с
сердцем проговорил Павел и ударил рукой по столу. - А, да вот он и жалует, -
прибавил он,  взглянув в  окошко,  -  легок на помине.  Милости просим!  (Он
встал.)
     Николай Еремеев вошел в контору.  Лицо его сияло удовольствием,  но при
виде Павла он несколько смутился.
     - Здравствуйте,   Николай  Еремеич,  -  значительно  проговорил  Павел,
медленно подвигаясь к нему навстречу, - здравствуйте.
     Главный конторщик не отвечал ничего. В дверях показалось лицо купца.
     - Что ж  вы мне не изволите отвечать?  -  продолжал Павел.  -  Впрочем,
нет...  нет,  -  прибавил он,  -  этак не  дело;  криком да бранью ничего не
возьмешь.  Нет, вы мне лучше доброй скажите, Николай Еремеич, за что вы меня
преследуете? за что вы меня погубить хотите? Ну, говорите же, говорите.
     - Здесь не место с вами объясняться, - не без волнения возразил главный
конторщик, - да и не время. Только я, признаюсь, одному удивляюсь: с чего вы
взяли,  что я вас погубить желаю или преследую?  Да и как наконец могу я вас
преследовать? Вы не у меня в конторе состоите.
     - Еще бы,  -  отвечал Павел, - этого бы только недоставало. Но зачем же
вы притворяетесь, Николай Еремеич?.. Ведь вы меня понимаете.
     - Нет, не понимаю.
     - Нет, понимаете.
     - Нет, ей-Богу, не понимаю.
     - Еще божитесь!  Да  уж коли на то пошло,  скажите:  ну,  не боитесь вы
Бога! Ну, за что вы бедной девке жить не даете? Что вам надобно от нее?
     - Вы о ком говорите,  Павел Андреич?  - с притворным изумлением спросил
толстяк.
     - Эка!  не знает небось?  Я об Татьяне говорю. Побойтесь Бога, - за что
мстите?  Стыдитесь: вы человек женатый, дети у вас с меня уже ростом, а я не
что другое... я жениться хочу: я по чести поступаю.
     - Чем  же  я  тут  виноват,  Павел  Андреич?  Барыня  вам  жениться  не
позволяет: ее господская воля! Я-то тут что?
     - Вы  что?  А  вы с  этой старой ведьмой,  с  ключницей,  не стакнулись
небось?  Небось не наушничаете, а? Скажите, не взводите на беззащитную девку
всякую  небылицу?  Небось не  по  вашей  милости ее  из  прачек в  судомойки
произвели!  И  бьют-то  ее  и  в  затрапезе держат не  по  вашей  милости?..
Стыдитесь,  стыдитесь,  старый вы человек!  Ведь вас паралич,  того и гляди,
разобьет... Богу отвечать придется.
     - Ругайтесь,   Павел  Андреич,   ругайтесь...  Долго  ли  вам  придется
ругаться-то!
     Павел вспыхнул.
     - Что?  грозить мне вздумал?  - с сердцем заговорил он. - Ты думаешь, я
тебя боюсь?  Нет,  брат,  не на того наткнулся!  Чего мне бояться?.. Я везде
себе  хлеб  сыщу.  Вот  ты  -  другое дело!  Тебе  только здесь и  жить,  да
наушничать, да воровать...
     - Ведь вот как зазнался,  - перебил его конторщик, который тоже начинал
терять терпение,  -  фершел,  просто фершел, лекаришка пустой; а послушай-ка
его, - фу ты, какая важная особа!
     - Да,  фершел,  а  без этого фершела ваша милость теперь бы на кладбище
гнила... И дернула же меня нелегкая его вылечить, - прибавил он сквозь зубы.
     - Ты  меня вылечил?..  Нет,  ты  меня отравить хотел;  ты  меня сабуром
опоил, - подхватил конторщик.
     - Что ж, коли на тебя, кроме сабура, ничего действовать не могло?
     - Сабур врачебной управой запрещен,  -  продолжал Николай,  -  я еще на
тебя пожалуюсь. Ты уморить меня хотел - вот что! Да Господь не попустил.
     - Полно вам, полно, господа... - начал было кассир.
     - Отстань!  - крикнул конторщик. - Он меня отравить хотел! Понимаешь ты
эфто?
     - Очень  нужно  мне...  Слушай,  Николай Еремеев,  -  заговорил Павел с
отчаянием,  -  в последний раз тебя прошу... вынудил ты меня - невтерпеж мне
становится.  Оставь нас в  покое,  понимаешь?  А то,  ей-Богу,  несдобровать
кому-нибудь из нас, я тебе говорю.
     Толстяк расходился.
     - Я тебя не боюсь,  -  закричал он,  -  слышишь ли ты, молокосос! Я и с
отцом твоим справился, я в ему рога сломил, - тебе пример, смотри!
     - Не напоминай мне про отца, Николай Еремеев, не напоминай!
     - Вона! ты что мне за уставщик?
     - Говорят тебе, не напоминай!
     - А тебе говорят,  не забывайся...  Как бы ты там барыне, по-твоему, ни
нужен,  а  коли  из  нас  двух ей  придется выбирать,  -  не  удержишься ты,
голубчик!   Бунтовать  никому  не  позволяется,  смотри!  (Павел  дрожал  от
бешенства.) А девке Татьяне поделом... Погоди, не то ей еще будет!
     Павел кинулся вперед с поднятыми руками, и конторщик тяжко покатился на
пол.
     - В кандалы его, в кандалы, - застонал Николай Еремеев...
     Конца этой сцены я не берусь описывать; я и так боюсь, не оскорбил ли я
чувства читателя.
     В  тот же день я  вернулся домой.  Неделю спустя я  узнал,  что госпожа
Лоснякова оставила и  Павла и  Николая у  себя в услужении;  а девку Татьяну
сослала; видно, не понадобилась.




 Лебедянь



                     (Из цикла "Записки охотника")


     Одна из главных выгод охоты,  любезные мои читатели, состоит в том, что
она  заставляет  вас  беспрестанно переезжать с  места  на  место,  что  для
человека незанятого весьма  приятно.  Правда,  иногда (особенно в  дождливое
время) не слишком весело скитаться по


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |