За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Записки охотника



лицу, васильки цепляются за ноги, перепела кричат кругом, лошадь
бежит ленивой рысью.  Вот и лес. Тень и тишина. Статные осины высоко лепечут
над вами;  длинные,  висячие ветки берез едва шевелятся;  могучий дуб стоит,
как  боец,  подле красивой липы.  Вы  едете по  зеленой,  испещренной тенями
дорожке;  большие желтые мухи неподвижно висят в  золотистом воздухе и вдруг
отлетают;  мошки вьются столбом,  светлея в  тени,  темнея на солнце;  птицы
мирно воют.  Золотой голосок малиновки звучит невинной,  болтливой радостью:
он идет к  запаху ландышей.  Далее,  далее,  глубже в лес...  Лес глохнет...
Неизъяснимая тишина западает в душу; да и кругом так дремотно и тихо. Но вот
ветер  набежал,   и  зашумели  верхушки,   словно  падающие  волны.   Сквозь
прошлогоднюю бурую листву кое-где растут высокие травы; грибы стоят отдельно
под своими шляпками.  Беляк вдруг выскочит,  собака с  звонким лаем помчится
вслед...

     И  как  этот  же  самый  лес  хорош  поздней  осенью,  когда  прилетают
вальдшнепы!  Они не держатся в самой глуши:  их надобно искать вдоль опушки.
Ветра нет,  и нет ни солнца,  ни света,  ни тени,  ни движенья,  ни шума;  в
мягком  воздухе разлит  осенний запах,  подобный запаху  вина;  тонкий туман
стоит  вдали  над  желтыми полями.  Сквозь обнаженные,  бурые сучья деревьев
мирно  белеет неподвижное небо;  кое-где  на  липах  висят последние золотые
листья.  Сырая земля упруга под ногами;  высокие сухие былинки не шевелятся;
длинные нити блестят на побледневшей траве.  Спокойно дышит грудь, а на душу
находит странная тревога.  Идешь вдоль опушки,  глядишь за собакой,  а между
тем  любимые образы,  любимые лица,  мертвые и  живые,  приходят на  память,
давным-давно заснувшие впечатления неожиданно просыпаются;  воображенье реет
и носится,  как птица, и все так ясно движется и стоит перед глазами. Сердце
то  вдруг задрожит и  забьется,  страстно бросится вперед,  то  безвозвратно
потонет в воспоминаниях. Вся жизнь развертывается легко и быстро как свиток;
всем  своим прошедшим,  всеми чувствами,  силами,  всею  своею душою владеет
человек. И ничего кругом ему не мешает - ни солнца нет, ни ветра, ни шуму...

     А осенний, ясный, немножко холодный, утром морозный день, когда береза,
словно сказочное дерево,  вся  золотая,  красиво рисуется на  бледно-голубом
небе,  когда низкое солнце уж не греет,  но блестит ярче летнего,  небольшая
осиновая роща вся сверкает насквозь,  словно ей весело и легко стоять голой,
изморозь еще белеет на дне долин,  а  свежий ветер тихонько шевелит и  гонит
упавшие покоробленные листья,  -  когда по реке радостно мчатся синие волны,
мерно вздымая рассеянных гусей и уток;  вдали мельница стучит,  полузакрытая
вербами, и, пестрея в светлом воздухе, голуби быстро кружатся над ней...

     Хороши также летние туманные дни,  хотя охотники их и не любят. В такие
дни нельзя стрелять: птица, выпорхнув у вас из-под ног, тотчас же исчезает в
беловатой мгле неподвижного тумана.  Но  как  тихо,  как невыразимо тихо все
кругом!  Все проснулось,  и  все молчит.  Вы проходите мимо дерева -  оно не
шелохнется:  оно  нежится.  Сквозь  тонкий пар,  ровно  разлитый в  воздухе,
чернеется перед вами длинная полоса.  Вы  принимаете ее  за близкий лес;  вы
подходите -  лес  превращается в  высокую грядку полыни на  меже.  Над вами,
кругом вас  -  всюду  туман...  Но  вот  ветер  слегка шевельнется -  клочок
бледно-голубого неба  смутно  выступит сквозь редеющий,  словно задымившийся
пар, золотисто-желтый луч ворвется вдруг, заструится длинным потоком, ударит
по полям,  упрется в рощу -  и вот опять все заволоклось. Долго продолжается
эта борьба; но как несказанно великолепен и ясен становится день, когда свет
наконец восторжествует и  последние волны согретого тумана то  скатываются и
расстилаются скатертями,  то взвиваются и исчезают в глубокой, нежно сияющей
вышине...

     Но вот вы собрались в отъезжее поле,  в степь. Верст десять пробирались
вы по проселочным дорогам -  вот, наконец, большая. Мимо бесконечных обозов,
мимо постоялых двориков с шипящим самоваром под навесом,  раскрытыми настежь
воротами и  колодезем,  от  одного села до другого,  через необозримые поля,
вдоль  зеленых конопляников,  долго,  долго  едете  вы.  Сороки перелетают с
ракиты на ракиту; бабы, с длинными граблями в руках, бредут в поле; прохожий
человек  в  поношенном нанковом кафтане,  с  котомкой за  плечами,  плетется
усталым  шагом;  грузная помещичья карета,  запряженная шестериком рослых  и
разбитых лошадей,  плывет вам навстречу.  Из окна торчит угол подушки,  а на
запятках, на кульке, придерживаясь за веревочку, сидит боком лакей в шинели,
забрызганный до  самых  бровей.  Вот  уездный городок с  деревянными кривыми
домишками,   бесконечными  заборами,   купеческими   необитаемыми  каменными
строениями,  старинным мостом над глубоким оврагом...  Далее, далее!.. Пошли
степные  места.   Глянешь  с  горы  -  какой  вид!  Круглые,  низкие  холмы,
распаханные и  засеянные  доверху,  разбегаются широкими  волнами;  заросшие
кустами  овраги  вьются  между  ними;  продолговатыми  островами  разбросаны
небольшие рощи;  от  деревни до деревни бегут узкие дорожки;  церкви белеют;
между  лозинками сверкает речка,  в  четырех местах перехваченная плотинами;
далеко в  поле гуськом торчат драхвы;  старенький господский дом  со  своими
службами,  фруктовым садом и гумном приютился к небольшому пруду.  Но далее,
далее едете вы.  Холмы все мельче и мельче, дерева почти не видать. Вот она,
наконец, - безграничная, необозримая степь!

     А в зимний день ходить по высоким сугробам за зайцами, дышать морозным,
острым  воздухом,  невольно  щуриться  от  ослепительного мелкого  сверканья
мягкого снега,  любоваться зеленым цветом неба  над  красноватым лесом!..  А
первые весенние дни,  когда кругом все блестит и обрушается,  сквозь тяжелый
пар талого снега уже пахнет согретой землей, на проталинках, под косым лучом
солнца,  доверчиво поют жаворонки,  и,  с веселым шумом и ревом, из оврага в
овраг клубятся потоки...

     Однако  пора  кончить.   Кстати  заговорил  я  о  весне:  весной  легко
расставаться,  весной и счастливых тянет вдаль...  Прощайте, читатель; желаю
вам постоянного благополучия.



 Льгов



                      (Из цикла "Записки охотника")



     - Поедемте-ка  в  Льгов,  -  сказал мне однажды уже известный читателям
Ермолай, - мы там уток настреляем вдоволь.
     Хотя для настоящего охотника дикая утка не представляет ничего особенно
пленительного,  но  за  неименьем пока  другой  дичи  (дело  было  в  начале
сентября:  вальдшнепы еще не прилетали, а бегать по полям за куропатками мне
надоело), я послушался моего охотника и отправился в Льгов.
     Льгов  -  большое  степное село  с  весьма  древней каменной одноглавой
церковью и  двумя мельницами на болотистой речке Росоте.  Эта речка верст за
пять от Льгова превращается в  широкий пруд,  по краям и  кое-где посередине
заросший густым тростником,  по-орловскому -  майером.  На этом-то пруде,  в
заводях или затишьях между тростниками,  выводилось и держалось бесчисленное
множество уток всех возможных пород:  кряковых,  полукряковых,  шилохвостых,
чирков,  нырков и  пр.  Небольшие стаи то и дело перелетывали и носились над
водою,  а от выстрела поднимались такие тучи,  что охотник невольно хватался
одной рукой за шапку и  протяжно говорил:  "фу-у!"  Мы пошли было с Ермолаем
вдоль пруда,  но,  во-первых,  у  самого берега утка,  птица осторожная,  не
держится;  во-вторых,  если  даже какой-нибудь отсталый и  неопытный чирок и
подвергался нашим выстрелам и  лишался жизни,  то  достать его из  сплошного
майера наши  собаки не  были  в  состоянии:  несмотря на  самое  благородное
самоотвержение,  они не могли ни плавать,  ни ступать по дну и  только даром
резали свои драгоценные носы об острые края тростников.
     - Нет,  -  промолвил наконец Ермолай,  -  дело  неладно:  надо  достать
лодку... Пойдемте назад в Льгов.
     Мы пошли. Не успели мы ступить несколько шагов, как нам навстречу из-за
густой  ракиты  выбежала довольно дрянная легавая собака,  и  вслед  за  ней
появился человек среднего роста, в синем сильно потертом сюртуке, желтоватом
жилете,  панталонах цвета гри-де-лень* или  бле-д-амур** наскоро засунутых в
дырявые сапоги,  с красным платком на шее и одноствольным ружьем за плечами.
Пока наши собаки, с обычным, их породе свойственным, китайским церемониалом,
снюхивались с новой для них личностью,  которая,  видимо, трусила, поджимала
хвост, закидывала уши и быстро перевертывалась всем телом, не сгибая коленей
и скаля зубы, незнакомец подошел к нам и чрезвычайно вежливо поклонился. Ему
на вид было лет двадцать пять;  его длинные русые волосы, сильно пропитанные
квасом,  торчали неподвижными косицами,  - небольшие карие глазки приветливо
моргали,  -  все  лицо,  повязанное черным платком,  словно от  зубной боли,
сладостно улыбалось.
     ______________
     * розовато-серого (от франц. gris de lin).
     ** голубовато-серого (от франц. bleu d'amour).

     - Позвольте себя рекомендовать, - начал он мягким и вкрадчивым голосом,
- я  здешний охотник Владимир...  Услышав о  вашем прибытии и узнав,  что вы
изволили отправиться на  берега нашего пруда,  решился,  если вам  не  будет
противно, предложить вам свои услуги.
     Охотник Владимир говорил,  ни дать ни взять, как провинциальный молодой
актер, занимающий роли первых любовников. Я согласился на его предложение и,
не   дойдя  еще  до   Льгова,   уже  успел  узнать  его  историю.   Он   был
вольноотпущенный дворовый человек;  в  нежной юности обучался музыке,  потом
служил  камердинером,  знал  грамоте,  почитывал,  сколько я  мог  заметить,
кое-какие книжонки и,  живя теперь,  как  многие живут на  Руси,  без  гроша
наличного,  без постоянного занятия,  питался только что не манной небесной.
Выражался  он  необыкновенно изящно  и,  видимо,  щеголял  своими  манерами;
волокита тоже,  должно быть,  был страшный и,  по  всем вероятиям,  успевал:
русские девушки любят красноречие.  Между прочим,  он мне дал заметить,  что
посещает иногда соседних помещиков,  и в город ездит в гости,  и в преферанс
играет и  с  столичными людьми знается.  Улыбался он мастерски и чрезвычайно
разнообразно:  особенно шла  к  нему  скромная,  сдержанная улыбка,  которая
играла на  его губах,  когда он  внимал чужим речам.  Он вас выслушивал,  он
соглашался с  вами  совершенно,  но  все-таки не  терял чувства собственного
достоинства и  как будто хотел вам дать знать,  что и он может,  при случае,
изъявить свое мнение.  Ермолай,  как человек не  слишком образованный и  уже
вовсе не "субтильный",  начал было его "тыкать".  Надо было видеть,  с какой
усмешкой Владимир говорил ему: "Вы-с..."
     - Зачем вы повязаны платком? - спросил я его. - Зубы болят?
     - Нет-с,  - возразил он, - это более пагубное следствие неосторожности.
Был  у  меня приятель,  хороший человек-с,  но  вовсе не  охотник,  как  это
бывает-с. Вот-с, в один день говорит он мне: "Любезный друг мой, возьми меня
на охоту:  я любопытствую узнать - в чем состоит эта забава". Я, разумеется,
не захотел отказать товарищу;  достал ему,  с своей стороны,  ружье-с и взял
его на  охоту-с.  Вот-с  мы как следует поохотились;  наконец вздумалось нам
отдохнуть-с. Я сел под деревом; он же, напротив того, с своей стороны, начал
выкидывать  ружьем  артикул-с,   причем  целился  в  меня.  Я  попросил  его
перестать, но, по неопытности своей, он не послушался-с. Выстрел грянул, и я
лишился подбородка и указательного перста правой руки.
     Мы дошли до Льгова.  И  Владимир и Ермолай,  оба решили,  что без лодки
охотиться было невозможно.
     - У Сучка есть дощаник*,  -  заметил Владимир,  - да я не знаю, куда он
его спрятал. Надобно сбегать к нему.
     ______________
     *  Плоская  лодка,   сколоченная  из  старых  барочных  досок.   (Прим.
И.С.Тургенева.)

     - К кому? - спросил я.
     - А здесь человек живет, прозвище ему Сучок.
     Владимир отправился к Сучку с Ермолаем.  Я сказал им, что буду ждать их
у  церкви.  Рассматривая могилы  на  кладбище,  наткнулся я  на  почерневшую
четырехугольную урну с  следующими надписями:  на одной стороне французскими
буквами:  "Ci git Theophile Henri,  viconte de Blangy"*; на другой: "Под сим
камнем погребено тело французского подданного,  графа Бланжия; родился 1737,
умре 1799 года,  всего жития его было 62 года"; на третьей: "Мир его праху",
а на четвертой:
     ______________
     * Здесь покоится Теофиль Анри, граф Бланжи (франц.).

                      Под камнем сим лежит французский эмигрант;
                      Породу знатную имел он и талант,
                      Супругу и семью оплакав избиянну,
                      Покинул родину, тиранами попранну;
                      Российския страны достигнув берегов,
                      Обрел на старости гостеприимный кров;
                      Учил детей, родителей покоил...
                      Всевышний судия его здесь успокоил...

     Приход Ермолая, Владимира и человека с странным прозвищем Сучок прервал
мои размышления.
     Босоногий,  оборванный и  взъерошенный Сучок казался с  виду  отставным
дворовым, лет шестидесяти.
     - Есть у тебя лодка? - спросил я.
     - Лодка есть,  -  отвечал он  глухим и  разбитым голосом,  -  да больно
плоха.
     - А что?
     - Расклеилась; да из дырьев клепки повывалились.
     - Велика беда! - подхватил Ермолай. - Паклей заткнуть можно.
     - Известно, можно, - подтвердил Сучок.
     - Да ты кто?
     - Господский рыболов.
     - Как же это ты рыболов, а лодка у тебя в такой неисправности?
     - Да в нашей реке и рыбы-то нету.
     - Рыба не любят ржавчины болотной, - с важностью заметил мой охотник.
     - Ну,  -  сказал я Ермолаю, - поди достань пакли и справь нам лодку, да
поскорей.
     Ермолай ушел.
     - А ведь этак мы, пожалуй, и ко дну пойдем? - сказал я Владимиру.
     - Бог милостив,  -  отвечал он. - Во всяком случае должно предполагать,
что пруд не глубок.
     - Да,  он не глубок,  -  заметил Сучок, который говорил как-то странно,
словно спросонья, - да на дне тина и трава, и весь он травой зарос. Впрочем,
есть тоже и колдобины*.
     ______________
     * Глубокое место, яма в пруде или реке. (Прим. И.С.Тургенева.)

     - Однако же,  если трава так сильна, - заметил Владимир, - так и грести
нельзя будет.
     - Да кто ж на дощаниках гребет?  Надо пихаться.  Я с вами поеду; у меня
там есть шестик, - а то и лопатой можно.
     - Лопатой неловко, до дна в ином месте, пожалуй, не достанешь, - сказал
Владимир.
     - Оно правда, что неловко.
     Я присел на могилу в ожидании Ермолая.  Владимир отошел,  для приличия,
несколько в  сторону и  тоже сел.  Сучок продолжал стоять на  месте,  повеся
голову и сложив, по старой привычке, руки за спиной.
     - Скажи, пожалуйста, - начал я, - давно ты здесь рыбаком?
     - Седьмой год пошел, - отвечал он, встрепенувшись.
     - А прежде чем ты занимался?
     - Прежде ездил кучером.
     - Кто ж тебя из кучеров разжаловал?
     - А новая барыня.
     - Какая барыня?
     - А что нас-то купила.  Вы не изволите знать: Алена Тимофеевна, толстая
такая... немолодая.
     - С чего ж она вздумала тебя в рыболовы произвести?
     - А Бог ее знает.  Приехала к нам из своей вотчины,  из Тамбова, велела
всю дворню собрать,  да и вышла к нам.  Мы сперва к ручке,  и она ничего: не
серчает...  А потом и стала по порядку нас расспрашивать:  чем занимался,  в
какой должности состоял?  Дошла очередь до меня;  вот и спрашивает:  "Ты чем
был?" Говорю:  "Кучером".  - "Кучером? Ну, какой ты кучер, посмотри на себя:
какой ты кучер?  Не след тебе быть кучером, а будь у меня рыболовом и бороду
сбрей.   На  случай  моего  приезда  к  господскому  столу  рыбу  поставляй,
слышишь?.." С тех пор вот я в рыболовах и числюсь.  "Да пруд у меня, смотри,
содержать в порядке..." А как его содержать в порядке?
     - Чьи же вы прежде были?
     - А  Сергея Сергеича Пехтерева.  По наследствию ему достались.  Да и он
нами недолго владел,  всего шесть годов.  У него-то вот я кучером и ездил...
да не в городе - там у него другие были, а в деревне.
     - И ты смолоду все был кучером?
     - Какое все кучером!  В кучера-то я попал при Сергее Сергеиче, а прежде
поваром был, - но не городским тоже поваром, а так, в деревне.
     - У кого ж ты был поваром?
     - A y прежнего барина,  у Афанасия Нефедыча,  у Сергея Сергеичина дяди.
Льгов-то он купил,  Афанасий Нефедыч купил,  а  Сергею Сергеичу именье-то по
наследствию досталось.
     - У кого купил?
     - А у Татьяны Васильевны.
     - У какой Татьяны Васильевны?
     - А  вот,  что в  запрошлом году умерла,  под Волковым...  то  бишь под
Карачевым,  в  девках...  И замужем не бывала.  Не изволите знать?  Мы к ней
поступили от  ее  батюшки,  от  Василья  Семеныча.  Она-таки  долгонько нами
владела... годиков двадцать.
     - Что ж, ты и у ней был поваром?
     - Сперва точно был поваром, а то и в кофишенки попал.
     - Во что?
     - В кофишенки.
     - Это что за должность такая?
     - А  не знаю,  батюшка.  При буфете состоял и  Антоном назывался,  а не
Кузьмой. Так барыня приказать изволила.
     - Твое настоящее имя Кузьма?
     - Кузьма.
     - И ты все время был кофишенком?
     - Нет, не все время: был и ахтером.
     - Неужели?
     - Как же, был... на кеятре играл. Барыня наша кеятр у себя завела.
     - Какие же ты роли занимал?
     - Чего изволите-с?
     - Что ты делал на театре?
     - А вы не знаете?  Вот меня возьмут и нарядят; я так и хожу наряженный,
или стою,  или сижу,  как там придется. Говорят: вот что говори, я и говорю.
Раз слепого представлял...  Под каждую веку мне по горошине положили...  Как
же!
     - А потом чем был?
     - А потом опять в повара поступил.
     - За что же тебя опять в повара разжаловали?
     - А брат у меня сбежал.
     - Ну, а у отца твоей первой барыни чем ты был?
     - А в разных должностях состоял: сперва в казачках находился, фалетором
был, садовником, а то и доезжачим.
     - Доезжачим?.. И с собаками ездил?
     - Ездил и  с  собаками,  да  убился:  с  лошадью упал  и  лошадь зашиб.
Старый-то барин у нас был престрогий; велел меня выпороть да в ученье отдать
в Москву, к сапожнику.
     - Как в ученье? Да ты, чай, не ребенком в доезжачие попал?
     - Да лет, этак, мне было двадцать с лишком.
     - Какое ж тут ученье в двадцать лет?
     - Стало быть,  ничего,  можно, коли барин приказал. Да он, благо, скоро
умер, - меня в деревню и вернули.
     - Когда же ты поварскому-то мастерству обучился?
     Сучок приподнял свое худенькое и желтенькое лицо и усмехнулся.
     - Да разве этому учатся?.. Стряпают же бабы!
     - Ну,  -  промолвил я, - видал ты, Кузьма, виды на своем веку! Что ж ты
теперь в рыболовах делаешь, коль у вас рыбы нету?
     - А я,  батюшка,  не жалуюсь. И слава Богу, что в рыболовы произвели. А
то вот другого,  такого же,  как я,  старика -  Андрея Пупыря -  в  бумажную
фабрику,  в черпальную,  барыня приказала поставить.  Грешно, говорит, даром
хлеб  есть...  А  Пупырь-то  еще  на  милость надеялся:  у  него  двоюродный
племянник в  барской  конторе сидит  конторщиком:  доложить обещался об  нем
барыне, напомнить. Вот те и напомнил!.. А Пупырь в моих глазах племяннику-то
в ножки кланялся.
     - Есть у тебя семейство? Был женат?
     - Нет,  батюшка,  не  был.  Татьяна  Васильевна покойница -  царство ей
небесное!  -  никому не позволяла жениться.  Сохрани Бог!  Бывало,  говорит:
"Ведь живу же я так, в девках, что за баловство! чего им надо?"
     - Чем же ты живешь теперь? Жалованье получаешь?
     - Какое,  батюшка,  жалованье!..  Харчи  выдаются -  и  то  слава тебе,
Господи! много доволен. Продли Бог века нашей госпоже!
     Ермолай вернулся.
     - Справлена лодка, - произнес он сурово. - Ступай за шестом - ты!..
     Сучок побежал за шестом. Во все время моего разговора с бедным стариком
охотник Владимир поглядывал на него с презрительной улыбкой.
     - Глупый человек-с,  -  промолвил он,  когда  тот  ушел,  -  совершенно
необразованный человек,  мужик-с,  больше  ничего-с.  Дворовым человеком его
назвать нельзя-с...  и  все  хвастал-с...  Где  ж  ему быть актером-с,  сами
извольте  рассудить-с!   Напрасно  изволили  беспокоиться,  изволили  с  ним
разговаривать-с!
     Через четверть часа мы уже сидели в дощанике Сучка.  (Собак мы оставили
в избе под надзором кучера Иегудиила.) Нам не очень было ловко,  но охотники
народ неразборчивый.  У тупого,  заднего конца стоял Сучок и "пихался"; мы с
Владимиром сидели на перекладине лодки; Ермолай поместился спереди, у самого
носа.  Несмотря на паклю,  вода скоро появилась у нас под ногами. К счастью,
погода была тихая, и пруд словно заснул.
     Мы плыли довольно медленно.  Старик с  трудом выдергивал из вязкой тины
свой  длинный  шест,  весь  перепутанный  зелеными  нитями  подводных  трав;
сплошные,  круглые листья  болотных лилий  тоже  мешали  ходу  нашей  лодки.
Наконец мы добрались до тростников,  и пошла потеха. Утки шумно поднимались,
"срывались" с пруда, испуганные нашим неожиданным появлением в их владениях,
выстрела дружно раздавались вслед за  ними,  и  весело было видеть,  как эти
кургузые  птицы  кувыркались на  воздухе,  тяжко  шлепались  об  воду.  Всех
подстреленных уток мы,  конечно, не достали: легко подраненные ныряли; иные,
убитые наповал,  падали в такой густой майер,  что даже рысьи глазки Ермолая
не могли открыть их;  но все-таки к  обеду лодка наша через край наполнилась
дичью.
     Владимир, к великому утешению Ермолая, стрелял вовсе не отлично и после
каждого  неудачного  выстрела  удивлялся,   осматривал  и   продувал  ружье,
недоумевал и,  наконец,  излагал нам причину, почему он промахнулся. Ермолай
стрелял,  как всегда, победоносно, я - довольно плохо, по обыкновению. Сучок
посматривал на нас глазами человека,  смолоду состоявшего на барской службе,
изредка кричал:  "Вон,  вон еще утица!" -  и то и дело почесывал спину -  не
руками,  а приведенными в движение плечами.  Погода стояла прекрасная: белые
круглые облака  высоко и  тихо  неслись над  нами,  ясно  отражаясь в  воде;
тростник шушукал кругом;  пруд местами,  как сталь,  сверкал на  солнце.  Мы
собирались вернуться в село,  как вдруг с нами случилось довольно неприятное
происшествие.
     Мы уже давно могли заметить,  что вода к нам понемногу все набиралась в
дощаник.  Владимиру  было  поручено  выбрасывать ее  вон  посредством ковша,
похищенного,   на   всякий  случай,   моим  предусмотрительным  охотником  у
зазевавшейся бабы.  Дело шло как следовало,  пока Владимир не  забывал своей
обязанности.  Но к концу охоты,  словно на прощанье,  утки стали подниматься
такими стадами,  что мы едва успевали заряжать ружья.  В пылу перестрелки мы
не обращали внимания на состояние нашего дощаника,  - как вдруг, от сильного
движения Ермолая (он  старался достать убитую птицу  и  всем  телом налег на
край),  наше ветхое судно наклонилось,  зачерпнулось и торжественно пошло ко
дну,  к счастью,  не на глубоком месте.  Мы вскрикнули,  но уже было поздно:
через мгновенье мы  стояли в  воде  по  горло,  окруженные всплывшими телами
мертвых уток. Теперь я без хохота вспомнить не могу испуганных и бледных лиц
моих товарищей (вероятно,  и мое лицо не отличалось тогда румянцем); но в ту
минуту,  признаюсь,  мне и  в  голову не  приходило смеяться.  Каждый из нас
держал свое ружье над головой,  и Сучок,  должно быть, по привычке подражать
господам, поднял шест свой кверху. Первый нарушил молчание Ермолай.
     - Тьфу ты, пропасть! - пробормотал он, плюнув в воду, - какая оказия! А
все ты, старый черт! - прибавил он с сердцем, обращаясь к Сучку. - Что это у
тебя за лодка?
     - Виноват, - пролепетал старик.
     - Да и ты хорош, - продолжал мой охотник, повернув голову в направлении
Владимира, - чего смотрел? чего не черпал? ты, ты, ты...
     Но Владимиру было уже не до возражений: он дрожал, как лист, зуб на зуб
не  попадал,   и   совершенно  бессмысленно  улыбался.   Куда  девалось  его
красноречие, его чувство тонкого приличия и собственного достоинства!
     Проклятый  дощаник  слабо  колыхался  под   нашими  ногами...   В   миг
кораблекрушения вода  нам  показалась  чрезвычайно  холодной,  но  мы  скоро
обтерпелись.  Когда первый страх прошел, я оглянулся; кругом, в десяти шагах
от нас.  росли тростники; вдали, над их верхушками, виднелся берег. "Плохо!"
- подумал я.
     - Как нам быть? - спросил я Ермолая.
     - А вот посмотрим:  не ночевать же здесь, - ответил он. - На, ты, держи
ружье, - сказал он Владимиру.
     Владимир беспрекословно повиновался.
     - Пойду сыщу брод,  -  продолжал Ермолай с  уверенностью,  как будто во
всяком пруде непременно должен существовать брод,  -  взял  у  Сучка шест  и
отправился в направлении берега, осторожно выщупывая дно.
     - Да ты умеешь ли плавать? - спросил я его.
     - Нет, не умею, - раздался его голос из-за тростника.
     - Ну,  так  утонет,  -  равнодушно  заметил  Сучок,  который  и  прежде
испугался не опасности,  а нашего гнева,  и теперь,  совершенно успокоенный,
только  изредка  отдувался и,  казалось,  не  чувствовал


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |