За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Записки охотника



слышите?
слышите?" -  "Да где?" Бирюк пожимал плечами.  Мы спустились в овраг,  ветер
затих на мгновенье - мерные удары ясно достигли до моего слуха. Бирюк глянул
на меня и  качнул головой.  Мы пошли далее по мокрому папоротнику и крапиве.
Глухой и продолжительный гул раздался.
     - Повалил... - пробормотал Бирюк.
     Между тем небо продолжало расчищаться;  в  лесу чуть-чуть светлело.  Мы
выбрались наконец из оврага. Подождите здесь", - шепнул мне лесник, нагнулся
и,  подняв ружье  кверху,  исчез  между  кустами.  Я  стал  прислушиваться с
напряжением.  Сквозь  постоянный шум  ветра  чудились  мне  невдалеке слабые
звуки:  топор осторожно стучал по сучьям, колеса скрыпели, лошадь фыркала...
"Куда?  стой!" - загремел вдруг железный голос Бирюка. Другой голос закричал
жалобно,   по-заячьи...  Началась  борьба.  "Вре-ешь,  вре-ешь,  -  твердил,
задыхаясь,  Бирюк, - не уйдешь..." Я бросился в направлении шума и прибежал,
спотыкаясь на каждом шагу,  на место битвы.  У срубленного дерева, на земле,
копошился лесник;  он держал под собою вора и закручивал ему кушаком руки на
спину.  Я подошел.  Бирюк поднялся и поставил его на ноги.  Я увидел мужика,
мокрого,  в лохмотьях, с длинной растрепанной бородой. Дрянная лошаденка, до
половины закрытая угловатой рогожкой, стояла тут же вместе с тележным ходом.
Лесник не говорил ни слова; мужик тоже молчал и только головой потряхивал.
     - Отпусти его, - шепнул я на ухо Бирюку, - я заплачу за дерево.
     Бирюк молча взял лошадь за холку левой рукой;  правой он держал вора за
пояс:  "Ну,  поворачивайся,  ворона!" - промолвил он сурово. "Топорик-то вон
возьмите",  -  пробормотал мужик.  "Зачем ему пропадать!" -  сказал лесник и
поднял топор. Мы отправились. Я шел позади... Дождик начал опять накрапывать
и скоро полил ручьями. С трудом добрались мы до избы. Бирюк бросил пойманную
лошаденку посреди двора,  ввел  мужика  в  комнату,  ослабил узел  кушака  и
посадил его в угол.  Девочка, которая заснула было возле печки, вскочила и с
молчаливым испугом стала глядеть на нас. Я сел на лавку.
     - Эк его,  какой полил,  -  заметил лесник,  -  переждать придется.  Не
хотите ли прилечь?
     - Спасибо.
     - Я  бы  его,  для вашей милости,  в  чуланчик запер,  -  продолжал он,
указывая на мужика - да вишь, засов...
     - Оставь его тут, не трогай, - перебил я Бирюка.
     Мужик глянул на меня исподлобья.  Я  внутренне дал себе слово во что бы
то  ни  стало освободить бедняка.  Он  сидел неподвижно на лавке.  При свете
фонаря  я  мог  разглядеть его  испитое,  морщинистое лицо,  нависшие желтые
брови,  беспокойные глаза,  худые члены...  Девочка улеглась на полу у самых
его ног и опять заснула.  Бирюк сидел возле стола, опершись головою на руки.
Кузнечик кричал в углу... дождик стучал по крыше и скользил по окнам; мы все
молчали.
     - Фома Кузьмич, - заговорил вдруг мужик голосом глухим и разбитым, - а,
Фома Кузьмич.
     - Чего тебе?
     - Отпусти.
     Бирюк не отвечал.
     - Отпусти... с голодухи... отпусти.
     - Знаю я вас,  - угрюмо возразил лесник, - ваша вся слобода такая - вор
на воре.
     - Отпусти, - твердил мужик, - приказчик... разорены, во как... отпусти!
     - Разорены!.. Воровать никому не след.
     - Отпусти,  Фома Кузьмич...  не погуби.  Ваш-то,  сам знаешь, заест, во
как.
     Бирюк отвернулся. Мужика подергивало, словно лихорадка его колотила. Он
встряхивал головой и дышал неровно.
     - Отпусти,  -  повторил он  с  унылым отчаяньем,  -  отпусти,  ей-Богу,
отпусти!  Я заплачу,  во как,  ей-Богу. Ей-Богу, с голодухи... детки, пищат,
сам знаешь. Круто, во как, приходится.
     - А ты все-таки воровать не ходи.
     - Лошаденку,  -  продолжал мужик,  -  лошаденку-то,  хоть ее-то... один
живот и есть... отпусти!
     - Говорят,  нельзя.  Я  тоже человек подневольный:  с меня взыщут.  Вас
баловать тоже не приходится.
     - Отпусти! Нужда, Фома Кузьмич, нужда, как есть того... отпусти!
     - Знаю я вас!
     - Да отпусти!
     - Э,  да что с тобой толковать;  сиди смирно,  а то у меня,  знаешь? Не
видишь, что ли, барина?
     Бедняк потупился...  Бирюк зевнул и положил голову на стол.  Дождик все
не переставал. Я ждал, что будет.
     Мужик внезапно выпрямился. Глаза у него загорелись, и на лице выступила
краска.  "Ну на, ешь, на, подавись, на, - начал он, прищурив глаза и опустив
углы губ, - на, душегубец окаянный: пей христианскую кровь, пей..."
     Лесник обернулся.
     - Тебе говорю, тебе, азиат, кровопийца, тебе!
     - Пьян ты,  что  ли,  что ругаться вздумал?  -  заговорил с  изумлением
лесник. - С ума сошел, что ли?
     - Пьян!..  не  на  твои ли деньги,  душегубец окаянный,  зверь,  зверь,
зверь!
     - Ах ты... да я тебя!..
     - А мне что?  Все едино - пропадать; куда я без лошади пойду? Пришиби -
один конец;  что с голоду,  что так -  все едино. Пропадай все: жена, дети -
околевай все... А до тебя, погоди, доберемся!
     Бирюк приподнялся.
     - Бей,  бей,  - подхватил мужик свирепым голосом, - бей, на, на, бей...
(Девочка торопливо вскочила с полу и уставилась на него.) Бей! бей!
     - Молчать! - загремел лесник и шагнул два раза.
     - Полно, полно, Фома, - закричали, - оставь его... Бог с ним.
     - Не  стану  я  молчать,   -   продолжал  несчастный.  -  Все  едино  -
околевать-то.  Душегубец ты,  зверь,  погибели на  тебя нету...  Да  постой,
недолго тебе царствовать! затянут тебе глотку, постой!
     Бирюк схватил его за плечо... Я бросился на помощь мужику...
     - Не троньте, барин! - крикнул на меня лесник.
     Я  бы не побоялся его угрозы и уже протянул было руку;  но,  к крайнему
моему изумлению,  он одним поворотом сдернул с локтей мужика кушак,  схватил
его за шиворот,  нахлобучил ему шапку на глаза,  растворил дверь и вытолкнул
его вон.
     - Убирайся к  черту с  своей лошадью,  -  закричал он ему вслед,  -  да
смотри, в другой раз у меня!..
     Он вернулся в избу и стал копаться в углу.
     - Ну,  Бирюк,  -  промолвил я наконец,  -  удивил ты меня:  ты, я вижу,
славный малый.
     - Э,  полноте, барин, - перебил он меня с досадой, - не извольте только
сказывать. Да уж я лучше вас провожу, - прибавил он, - знать, дождика-то вам
не переждать...
     На дворе застучали колеса мужицкой телеги.
     - Вишь, поплелся! - пробормотал он, - да я его!..
     Через полчаса он простился со мной на опушке леса.
	 
	 
	 
	 
 Бурмистр



                     (Из цикла "Записки охотника")


     Верстах в  пятнадцати от  моего именья живет один мне знакомый человек,
молодой помещик,  гвардейский офицер  в  отставке,  Аркадий Павлыч Пеночкин.
Дичи у  него в  поместье водится много,  дом построен по  плану французского
архитектора,  люди одеты по-английски,  обеды задает он отличные,  принимает
гостей ласково,  а все-таки неохотно к нему едешь. Он человек рассудительный
и положительный, воспитанье получил, как водится, отличное, служил, в высшем
обществе потерся,  а теперь хозяйством занимается с большим успехом. Аркадий
Павлыч,  говоря собственными его словами,  строг,  но  справедлив,  о  благе
подданных своих печется и наказывает их -  для их же блага.  "С ними надобно
обращаться,  как с детьми,  -  говорит он в таком случае,  - невежество, mon
cher;  il  faut  prendre cela  en  consideration"*.  Сам  же,  в  случае так
называемой печальной необходимости,  резких и порывистых движений избегает и
голоса  возвышать  не   любит,   но   более  тычет  рукою  прямо,   спокойно
приговаривая:  "Ведь я тебя просил,  любезный мой" или:  "Что с тобою,  друг
мой,  опомнись",  - причем только слегка стискивает зубы и кривит рот. Роста
он  небольшого,  сложен щеголевато,  собою весьма недурен,  руки  и  ногти в
большой опрятности содержит;  с его румяных губ и щек так и пышет здоровьем.
Смеется он  звучно и  беззаботно,  приветливо щурит  светлые,  карие  глаза.
Одевается он отлично и  со вкусом;  выписывает французские книги,  рисунки и
газеты, но до чтения не большой охотник: "Вечного жида" едва осилил. В карты
играет мастерски.  Вообще Аркадий Павлыч считается одним из  образованнейших
дворян и  завиднейших женихов нашей губернии;  дамы  от  него без  ума  и  в
особенности хвалят его манеры. Он удивительно хорошо себя держит, осторожен,
как кошка,  и  ни в  какую историю замешан отроду не бывал,  хотя при случае
дать  себя  знать  и  робкого  человека озадачить и  срезать  любит.  Дурным
обществом решительно брезгает -  скомпрометироваться боится;  зато в веселый
час объявляет себя поклонником Эпикура,  хотя вообще о  философии отзывается
дурно, называя ее туманной пищей германских умов, а иногда и просто чепухой.
Музыку он тоже любит; за картами поет сквозь зубы, но с чувством; из Лючии и
Сомнамбулы тоже иное помнит,  но  что-то  все высоко забирает.  По  зимам он
ездит  в  Петербург.  Дом  у  него  в  порядке необыкновенном;  даже  кучера
подчинились его  влиянию и  каждый день не  только вытирают хомуты и  армяки
чистят,   но  и  самим  себе  лицо  моют.   Дворовые  люди  Аркадия  Павлыча
посматривают,  правда,  что-то исподлобья,  -  но у  нас на Руси угрюмого от
заспанного не отличишь.  Аркадий Павлыч говорит голосом мягким и приятным, с
расстановкой и  как  бы  с  удовольствием пропуская каждое слово сквозь свои
прекрасные,  раздушенные усы; также употребляет много французских выражений,
как-то: "Mais с'est impauable!"**, "Mais comment donc!"*** и пр. Со всем тем
я,  по крайней мере,  не слишком охотно его посещаю, и если бы не тетерева и
не куропатки, вероятно, совершенно бы с ним раззнакомился. Странное какое-то
беспокойство овладевает вами в  его  доме;  даже комфорт вас  не  радует,  и
всякий раз,  вечером, когда появится перед вами завитый камердинер в голубой
ливрее  с  гербовыми  пуговицами и  начнет  подобострастно стягивать  с  вас
сапоги,  вы  чувствуете,  что если бы вместо его бледной и  сухопарой фигуры
внезапно предстали перед вами  изумительно широкие скулы и  невероятно тупой
нос  молодого дюжего  парня,  только что  взятого барином от  сохи,  но  уже
успевшего в  десяти местах распороть по  швам  недавно пожалованный нанковый
кафтан,  -  вы бы обрадовались несказанно и  охотно бы подверглись опасности
лишиться  вместе  с  сапогом  и  собственной вашей  ноги  вплоть  до  самого
вертлюга...
     ______________
     * дорогой мой; надо принять это во внимание (франц.).
     ** Забавно! (франц.).
     *** Как же! (франц.).

     Несмотря на мое нерасположение к Аркадию Павлычу,  пришлось мне однажды
провести у  него  ночь.  На  другой день  я  рано поутру велел заложить свою
коляску,  но  он  не хотел меня отпустить без завтрака на английский манер и
повел к  себе в  кабинет.  Вместе с  чаем подали нам котлеты,  яйца всмятку,
масло,  мед,  сыр и пр.  Два камердинера, в чистых белых перчатках, быстро и
молча предупреждали наши малейшие желания.  Мы  сидели на персидском диване.
На Аркадии Павлыче были широкие шелковые шаровары,  черная бархатная куртка,
красивый фее с синей кистью и китайские желтые туфли без задков. Он пил чай,
смеялся,  рассматривал свои ногти, курил, подкладывал себе подушки под бок и
вообще чувствовал себя в отличном расположении духа.  Позавтракавши плотно и
с  видимым удовольствием,  Аркадий Павлыч налил  себе  рюмку  красного вина,
поднес ее к губам и вдруг нахмурился.
     - Отчего вино не нагрето?  -  спросил он довольно резким голосом одного
из камердинеров.
     Камердинер смешался, остановился как вкопанный и побледнел.
     - Ведь я  тебя спрашиваю,  любезный мой?  -  спокойно продолжал Аркадий
Павлыч, не спуская с него глаз.
     Несчастный камердинер помялся на месте,  покрутил салфеткой и не сказал
ни  слова.  Аркадий  Павлыч  потупил голову  и  задумчиво посмотрел на  него
исподлобья.
     - Pardon,  mon  cher,  -  промолвил он  с  приятной  улыбкой,  дружески
коснувшись рукой до моего колена,  и снова уставился на камердинера.  -  Ну,
ступай, - прибавил он после небольшого молчания, поднял брови и позвонил.
     Вошел  человек,   толстый,  смуглый,  черноволосый,  с  низким  лбом  и
совершенно заплывшими глазами.
     - Насчет   Федора...   распорядиться,   -   проговорил  Аркадий  Павлыч
вполголоса и с совершенным самообладанием.
     - Слушаю-с, - отвечал толстый и вышел.
     - Voila,  mon cher,  les desagrements de la campagne*, - весело заметил
Аркадий Павлыч. - Да куда же вы? Останьтесь, посидите еще немного.
     ______________
     * Вот, дорогой мой, неприятности деревенской жизни (франц.).

     - Нет, - отвечал я, - мне пора.
     - Все на охоту! Ох, уж эти мне охотники! Да вы куда теперь едете?
     - За сорок верст отсюда, в Рябово.
     - В  Рябово?  Ах,  Боже мой,  да в таком случае я с вами поеду.  Рябове
всего в пяти верстах от моей Шипиловки, а я таки давно в Шипиловке не бывал:
все времени улучить не  мог.  Вот как кстати пришлось:  вы сегодня в  Рябове
поохотитесь,  а вечером ко мне. Се sera charmant*. Мы вместе поужинаем, - мы
возьмем с собою повара,  -  вы у меня переночуете.  Прекрасно!  прекрасно! -
прибавил он,  не  дождавшись моего ответа.  C'est arrange...** Эй,  кто там?
Коляску нам велите заложить,  да поскорей.  Вы в  Шипиловке не бывали?  Я бы
посовестился предложить вам провести ночь в избе моего бурмистра,  да вы,  я
знаю, неприхотливы и в Рябове в сенном бы сарае ночевали... Едем, едем!
     ______________
     * Это будет прелестно (франц.).
     ** Все устроено... (франц.).

     И Аркадий Павлыч запел какой-то французский романс.
     - Ведь вы,  может быть, не знаете, - продолжал он, покачиваясь на обеих
ногах,  -  у  меня там мужики на  оброке.  Конституция -  что будешь делать?
Однако оброк мне платят исправно.  Я  бы  их,  признаться,  давно на барщину
ссадил,  да земли мало!  Я и так удивляюсь,  как они концы с концами сводят.
Впрочем, c'est leur affaire*. Бурмистр у меня там молодец, une forte tete**,
государственный человек! Вы увидите... Как, право, это хорошо пришлось!
     ______________
     * это их дело (франц.).
     ** умная голова (франц.).

     Делать было нечего. Вместо девяти часов утра мы выехали в два. Охотники
поймут мое нетерпенье.  Аркадий Павлыч любил,  как он выражался,  при случае
побаловать себя  и  забрал с  собою  такую бездну белья,  припасов,  платья,
духов, подушек и разных несессеров, что иному бережливому и владеющему собою
немцу хватило бы  всей  этой  благодати на  год.  При  каждом спуске с  горы
Аркадий Павлыч  держал краткую,  но  сильную речь  кучеру,  из  чего  я  мог
заключить,   что   мой  знакомец  порядочный  трус.   Впрочем,   путешествие
совершилось весьма благополучно;  только на одном недавно починенном мостике
телега с поваром завалилась, и задним колесом ему придавило желудок.
     Аркадий Павлыч,  при виде падения доморощенного Карема, испугался не на
шутку и  тотчас велел спросить:  целы  ли  у  него  руки?  Получив же  ответ
утвердительный, немедленно успокоился. Со всем тем, ехали мы довольно долго;
я  сидел  в  одной  коляске  с  Аркадием Павлычем и  под  конец  путешествия
почувствовал тоску смертельную,  тем более,  что в  течение нескольких часов
мой  знакомец совершенно выдохся и  начинал уже  либеральничать.  Наконец мы
приехали,  только не в Рябово,  а прямо в Шипиловку; как-то оно так вышло. В
тот  день  я  и  без  того уже  поохотиться не  мог  и  потому скрепя сердце
покорился своей участи.
     Повар приехал несколькими минутами ранее нас и,  по-видимому, уже успел
распорядиться и  предупредить кого следовало,  потому что при самом въезде в
околицу встретил нас староста (сын бурмистра),  дюжий и  рыжий мужик в косую
сажень ростом,  верхом и  без шапки,  в  новом армяке нараспашку.  "А где же
Софрон?" -  спросил его Аркадий Павлыч.  Староста сперва проворно соскочил с
лошади,  поклонился барину в пояс, промолвил: "Здравствуйте, батюшка Аркадий
Павлыч",  -  потом  приподнял  голову,  встряхнулся и  доложил,  что  Софрон
отправился в  Перов,  но  что за ним уже послали.  "Ну,  ступай за нами",  -
сказал  Аркадий  Павлыч.  Староста  отвел  из  приличия  лошадь  в  сторону,
взвалился на  нее и  пустился рысцой за  коляской,  держа шапку в  руке.  Мы
поехали  по  деревне.  Несколько  мужиков  в  пустых  телегах  попались  нам
навстречу;  они ехали с гумна и пели песни,  подпрыгивая всем телом и болтая
ногами на  воздухе;  но при виде нашей коляски и  старосты внезапно умолкли,
сняли свои  зимние шапки (дело было летом) и  приподнялись,  как  бы  ожидая
приказаний.  Аркадий  Павлыч  милостиво  им  поклонился.  Тревожное волнение
видимо распространялось по селу.  Бабы в клетчатых поневах швыряли щепками в
недогадливых  или   слишком  усердных  собак;   хромой  старик  с   бородой,
начинавшейся под  самыми  глазами,  оторвал недопоенную лошадь от  колодезя,
ударил ее  неизвестно за  что по  боку,  а  там уже поклонился.  Мальчишки в
длинных рубашонках с воплем бежали в избы, ложились брюхом на высокий порог,
свешивали головы,  закидывали ноги  кверху и  таким  образом весьма проворно
перекатывались за дверь,  в темные сени,  откуда уже и не показывались. Даже
курицы стремились ускоренной рысью в подворотню;  один бойкий петух с черной
грудью,  похожей на атласный жилет,  и красным хвостом, закрученным на самый
гребень,  остался было на  дороге и  уже совсем собрался кричать,  да  вдруг
сконфузился и  тоже  побежал.  Изба  бурмистра стояла в  стороне от  других,
посреди густого зеленого конопляника.  Мы  остановились перед воротами.  Г-н
Пеночкин встал, живописно сбросил с себя плащ и вышел из коляски, приветливо
озираясь  кругом.  Бурмистрова жена  встретила  нас  с  низкими  поклонами и
подошла к  барской ручке.  Аркадий Павлыч дал ей нацеловаться вволю и взошел
на крыльцо. В сенях, в темном углу, стояла старостиха и тоже поклонилась, но
к  руке подойти не  дерзнула.  В  так  называемой холодной избе -  из  сеней
направо -  уже  возились две другие бабы;  они выносили оттуда всякую дрянь,
пустые жбаны,  одеревенелые тулупы, масленые горшки, люльку с кучей тряпок и
пестрым ребенком,  подметали банными вениками сор.  Аркадий Павлыч выслал их
вон и поместился на лавке под образами. Кучера начали вносить сундуки, ларцы
и прочие удобства, всячески стараясь умерить стук своих тяжелых сапогов.
     Между  тем  Аркадий Павлыч  расспрашивал старосту об  урожае,  посеве и
других  хозяйственных  предметах.  Староста  отвечал  удовлетворительно,  но
какого вяло и неловко,  словно замороженными пальцами кафтан застегивал.  Он
стоял у дверей и то и дело сторонился и оглядывался, давая дорогу проворному
камердинеру.   Из-за  его  могущественных  плеч  удалось  мне  увидеть,  как
бурмистрова жена  в  сенях втихомолку колотила какую-то  другую бабу.  Вдруг
застучала телега и остановилась перед крыльцом: вошел бурмистр.
     Этот,  по  словам  Аркадия Павлыча,  государственный человек был  роста
небольшого,  плечист,  сед и  плотен,  с красным носом,  маленькими голубыми
глазами и  бородой в  виде веера.  Заметим кстати,  что с тех пор,  как Русь
стоит,  не бывало еще на ней примера раздобревшего и разбогатевшего человека
без окладистой бороды;  иной весь свой век носил бородку жидкую,  клином,  -
вдруг,  смотришь,  обложился кругом словно сияньем,  - откуда волос берется!
Бурмистр,  должно быть, в Перове подгулял: и лицо-то у него отекло порядком,
да и вином от него попахивало.
     - Ах вы,  отцы наши,  милостивцы вы наши,  -  заговорил он нараспев и с
таким умилением на лице,  что вот-вот,  казалось, слезы брызнут, - насилу-то
изволили пожаловать!..  Ручку,  батюшка,  ручку,  -  прибавил он, уже загодя
протягивая губы.
     Аркадий Павлыч удовлетворил его желание.
     - Ну,  что, брат Софрон, каково у тебя дела идут? - спросил он ласковым
голосом.
     - Ах вы,  отцы наши,  -  воскликнул Софрон,  -  да как же им худо идти,
делам-то!  Да ведь вы, наши отцы, вы, милостивцы, деревеньку нашу просветить
изволили приездом-то своим,  осчастливили по гроб дней.  Слава тебе Господи,
Аркадий Павлыч, слава тебе Господи! Благополучно обстоит все милостью вашей.
     Тут  Софрон помолчал,  поглядел на  барина и,  как бы  снова увлеченный
порывом чувства (притом же и хмель брал свое),  в другой раз попросил руки и
запел пуще прежнего:
     - Ах вы,  отцы наши, милостивцы... и... уж что! Ей-Богу, совсем дураком
от радости стал... Ей-Богу, смотрю да не верю... Ах вы, отцы наши!
     Аркадий Павлыч глянул на меня,  усмехнулся и спросил: "N'est-ce pas que
c'est touchant?"*
     ______________
     * Не правда ли, это трогательно? (франц.).

     - Да,  батюшка, Аркадий Павлыч, - продолжал неугомонный бурмистр, - как
же вы это?  Сокрушаете вы меня совсем, батюшка; известить меня не изволили о
вашем приезде-то. Где же вы ночку-то проведете? Ведь тут нечистота, сор...
     - Ничего,  Софрон,  ничего, - с улыбкой отвечал Аркадий Павлыч, - здесь
хорошо.
     - Да ведь,  отцы вы наши,  - для кого хорошо? Для нашего брата, мужика,
хорошо;  а  ведь вы...  ах  вы,  отцы мои,  милостивцы,  ах вы,  отцы мои!..
Простите меня дурака, с ума спятил, ей-Богу, одурел вовсе.
     Между тем подали ужин;  Аркадий Павлыч начал кушать. Сына своего старик
прогнал - дескать, духоты напущаешь.
     - Ну что,  размежевался,  старина? - спросил г-н Пеночкин, который явно
желал подделаться под мужицкую речь и мне подмигивал.
     - Размежевались,  батюшка,  все  твоею  милостью.  Третьего дня  сказку
подписали.  Хлыновские-то  сначала поломались...  поломались,  отец,  точно.
Требовали...  требовали...  и  Бог знает,  чего требовали;  да ведь дурачье,
батюшка, народ глупый. А мы, батюшка, милостью твоею благодарность заявили и
Миколая  Миколаича  посредственника удоблетворили;  все  по  твоему  приказу
действовали,  батюшка;  как ты изволил приказать,  так мы и действовали, и с
ведома Егора Дмитрича все действовали.
     - Егор мне докладывал, - важно заметил Аркадий Павлыч.
     - Как же, батюшка, Егор Дмитрич, как же.
     - Ну, и стало быть, вы теперь довольны?
     Софрон только того и ждал.
     - Ах вы, отцы наши, милостивцы наши! - запел он опять... - Да помилуйте
вы  меня...  да  ведь  мы  за  вас,  отцы наши,  денно и  нощно Господу Богу
молимся... Земли, конечно, маловато...
     Пеночкин перебил его:
     - Ну, хорошо, хорошо, Софрон, знаю, ты мне усердный слуга... А что, как
умолот?
     Софрон вздохнул.
     - Ну,  отцы вы наши, умолот-то не больно хорош. Да что, батюшка Аркадий
Павлыч,  позвольте вам доложить,  дельно какое вышло.  (Тут он  приблизился,
разводя  руками,  к  господину Пеночкину,  нагнулся и  прищурил один  глаз.)
Мертвое тело на нашей земле оказалось.
     - Как так?
     - И сам ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно, враг попутал. Да,
благо,  подле чужой межи оказалось;  а  только,  что греха таить,  на  нашей
земле. Я его тотчас на чужой-то клин и приказал стащить, пока можно было, да
караул приставил и своим заказал:  молчать!  - говорю. А становому на всякий
случай  объяснил:   вот   какие  порядки,   говорю;   да   чайком  его,   да
благодарность... Ведь что, батюшка, думаете? Ведь осталось у чужаков на шее;
а ведь мертвое тело, что двести рублев - как калач.
     Г-н  Пеночкин много  смеялся уловке  своего  бурмистра и  несколько раз
сказал мне, указывая на него головой: "Quel gaillard, a?"*
     ______________
     * Каков молодец, а? (франц.).

     Между  тем  на  дворе  совсем стемнело;  Аркадий Павлыч велел со  стола
прибирать  и  сена  принести.  Камердинер  постлал  нам  простыни,  разложил
подушки; мы легли. Софрон ушел к себе, получив приказание на следующий день.
Аркадий  Павлыч,  засылая,  еще  потолковал немного  об  отличных  качествах
русского мужика и  тут же заметил мне,  что со времени управления Софрона за
Шипиловскими крестьянами не водится ни гроша недоимки...  Сторож заколотил в
доску;  ребенок,  видно  еще  не  успевший  проникнуться  чувством  должного
самоотверженья, запищал где-то в избе... Мы заснули.
     На другой день утром мы встали довольно рано.  Я  было собрался ехать в
Рябове,  но  Аркадий Павлыч желал показать мне  свое  именье и  упросил меня
остаться.  Я  и  сам  был не  прочь убедиться на  деле в  отличных качествах
государственного человека -  Софрона.  Явился бурмистр.  На  нем  был  синий
армяк,  подпоясанный красным кушаком.  Говорил он гораздо меньше вчерашнего,
глядел зорко  и  пристально в  глаза барину,  отвечал складно и  дельно.  Мы
вместе с ним отправились на гумно.  Софронов сын,  трехаршинный староста, по
всем  признакам  человек  весьма  глупый,   также  пошел  за  нами,  да  еще
присоединился к  нам земский Федосеич,  отставной солдат с огромными усами и
престранным выражением лица:  точно  он  весьма  давно  тому  назад  чему-то
необыкновенно удивился да  с  тех пор уж и  не пришел в  себя.  Мы осмотрели
гумно,   ригу,  овины,  сараи,  ветряную  мельницу,  скотный  двор,  зеленя,
конопляники;  все  было действительно в  отличном порядке,  одни унылые лица
мужиков  приводили меня  в  некоторое недоумение.  Кроме  полезного,  Софрон
заботился еще о приятном:  все канавы обсадили ракитником, между скирдами на
гумне дорожки провел и песочком посыпал, на ветряной мельнице устроил флюгер
в  виде медведя с  разинутой пастью и красным языком,  к кирпичному


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |