За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Записки охотника



задумчивой важностью посматривая вверх.  Акулина
глядела на  него...  В  ее  грустном взоре было  столько нежной преданности,
благоговейной покорности и любви.  Она и боялась-то его, и не смела плакать,
и прощалась с ним,  и любовалась им в последний раз;  а он лежал, развалясь,
как  султан,  и  с  великодушным терпеньем  и  снисходительностью сносил  ее
обожанье.  Я,  признаюсь,  с негодованьем рассматривал его красное лицо,  на
котором    сквозь    притворно    презрительное   равнодушие    проглядывало
удовлетворенное,  пресыщенное самолюбие.  Акулина  была  так  хороша  в  это
мгновение;  вся душа ее доверчиво, страстно раскрывалась перед ним, тянулась
и ластилась к нему,  а он... он уронил васильки на траву, достал из бокового
кармана пальто  круглое стеклышко в  бронзовой оправе и  принялся втискивать
его  в  глаз;  но,  как  он  ни  старался  удержать его  нахмуренной бровью,
приподнятой щекой и  даже носом -  стеклышко все вываливалось и падало ему в
руку.
     - Что это? - спросила наконец изумленная Акулина.
     - Лорнет, - отвечал он с важностью.
     - Для чего?
     - А чтоб лучше видеть.
     - Покажите-ка.
     Виктор поморщился, но дал ей стеклышко.
     - Не разбей, смотри.
     - Небось,  не разобью.  (Она робко поднесла его к  глазу.)  Я ничего не
вижу, - невинно проговорила она.
     - Да ты глаз-то,  глаз-то зажмурь,  -  возразил он голосом недовольного
наставника.  (Она зажмурила глаз,  перед которым держала стеклышко.)  Да  не
тот,  не тот,  глупая!  Другой! - воскликнул Виктор и, не давши ей исправить
свою ошибку, отнял у ней лорнет.
     Акулина покраснела, чуть-чуть засмеялась и отвернулась.
     - Видно, нам не годится, - промолвила она.
     - Еще бы!
     Бедняжка помолчала и глубоко вздохнула.
     - Ах, Виктор Александрыч, как это будет нам быть без вас! - сказала она
вдруг.
     Виктор вытер лорнет полой и положил его обратно в карман.
     - Да,  да,  - заговорил он наконец, - тебе сначала будет тяжело, точно.
(Он снисходительно потрепал ее по плечу; она тихонько достала с своего плеча
его руку и  робко ее  поцеловала.)  Ну,  да,  да,  ты точно девка добрая,  -
продолжал он,  самодовольно улыбнувшись, - но что же делать? Ты сама посуди!
Нам с барином нельзя же здесь оставаться;  теперь скоро зима,  а в деревне -
зимой -  ты сама знаешь -  просто скверность.  То ли дело в Петербурге!  Там
просто такие чудеса,  каких ты, глупая, и во сне себе представить не можешь.
Дома какие,  улицы,  а обчество,  образованье - просто удивленье!.. (Акулина
слушала его  с  пожирающим вниманьем,  слегка  раскрыв губы,  как  ребенок.)
Впрочем,  -  прибавил он,  заворочавшись на земле,  -  к чему я тебе это все
говорю? Ведь ты этого понять не можешь.
     - Отчего же, Виктор Александрыч? Я поняла; я все поняла.
     - Вишь какая!
     Акулина потупилась.
     - Прежде  вы  со  мной  не  так  говаривали,   Виктор  Александрыч,   -
проговорила она, не поднимая глаз.
     - Прежде?.. прежде! Вишь ты!.. Прежде! - заметил он, как бы негодуя.
     Они оба помолчали.
     - Однако мне  пора  идти,  -  проговорил Виктор и  уже  оперся было  на
локоть...
     - Подождите еще немножко, - умоляющим голосом произнесла Акулина.
     - Чего ждать?.. Ведь уж я простился с тобой.
     - Подождите, - повторила Акулина.
     Виктор опять улегся и принялся посвистывать.  Акулина все не спускала с
него глаз.  Я мог заметить,  что она понемногу приходила в волненье: ее губы
подергивало, бледные ее щеки слабо заалелись...
     - Виктор Александрыч, - заговорила она наконец прерывающимся голосом, -
вам грешно, вам грешно, Виктор Александрыч, ей-Богу!
     - Что такое грешно?  - спросил он, нахмурив брови, и слегка приподнял и
повернул к ней голову.
     - Грешно,  Виктор Александрыч.  Хоть бы  доброе словечко мне сказали на
прощанье; хоть бы словечко мне сказали, горемычной сиротинушке...
     - Да что я тебе скажу?
     - Я не знаю;  вы это лучше знаете,  Виктор Александрыч. Вот вы едете, и
хоть бы словечко... Чем я заслужила?
     - Какая же ты странная! Что ж я могу?
     - Хоть бы словечко...
     - Ну, зарядила одно и то же, - промолвил он с досадой и встал.
     - Не  сердитесь,  Виктор Александрыч,  -  поспешно прибавила она,  едва
сдерживая слезы.
     - Я  не сержусь,  а только ты глупа...  Чего ты хочешь?  Ведь я на тебе
жениться не могу? ведь не могу? Ну, так чего ж ты хочешь? чего? (Он уткнулся
лицом, как бы ожидая ответа, и растопырил пальцы.)
     - Я  ничего...  ничего  не  хочу,  -  отвечала  она,  заикаясь  и  едва
осмеливаясь простирать к нему трепещущие руки,  - а так хоть бы словечко, на
прощанье...
     И слезы полились у ней ручьем.
     - Ну,  так  и  есть,  пошла плакать,  -  хладнокровно промолвил Виктор,
надвигая сзади картуз на глаза.
     - Я ничего не хочу,  -  продолжала она, всхлипывая и закрыв лицо обеими
руками,  -  но каково же мне теперь в семье, каково же мне? И что же со мной
будет,  что станется со мной, горемычной? За немилого выдадут сиротиночку...
Бедная моя головушка!
     - Припевай,  припевай,  - вполголоса пробормотал Виктор, переминаясь на
месте.
     - А он хоть бы словечко,  хоть бы одно...  Дескать,  Акулина,  дескать,
я...
     Внезапные,  надрывающие грудь рыданья не  дали ей докончить речи -  она
повалилась лицом  на  траву  и  горько,  горько  заплакала...  Все  ее  тело
судорожно волновалось,  затылок так и  поднимался у ней...  Долго сдержанное
горе  хлынуло  наконец  потоком.  Виктор  постоял над  нею,  постоял,  пожал
плечами, повернулся и ушел большими шагами.
     Прошло несколько мгновений...  Она притихла,  подняла голову, вскочила,
оглянулась и  всплеснула руками;  хотела было бежать за ним,  но ноги у  ней
подкосились - она упала на колени... Я не выдержал и бросился к ней; но едва
успела она вглядеться в меня,  как откуда взялись силы - она с слабым криком
поднялась и исчезла за деревьями, оставив разбросанные цветы на земле.
     Я постоял, поднял пучок васильков и вышел из рощи в поле. Солнце стояло
низко на бледно-ясном небе,  лучи его тоже как будто поблекли и  похолодели:
они не  сияли,  они разливались ровным,  почти водянистым светом.  До вечера
оставалось не более получаса,  а заря едва-едва зажигалась. Порывистый ветер
быстро  мчался  мне  навстречу  через  желтое,  высохшее  жнивье;  торопливо
вздымаясь перед ним, стремились мимо, через дорогу, вдоль опушки, маленькие,
покоробленные листья;  сторона рощи, обращенная стеною в поле, вся дрожала и
сверкала мелким сверканьем,  четко,  но  не ярко;  на красноватой траве,  на
былинках,  на  соломинках -  всюду блестели и  волновались бесчисленные нити
осенних паутин.  Я остановился...  Мне стало грустно; сквозь невеселую, хотя
свежую  улыбку  увядающей  природы,  казалось,  прокрадывался  унылый  страх
недалекой зимы.  Высоко надо мной,  тяжело и, резко рассекая воздух крылами,
пролетел осторожный ворон,  повернул голову,  посмотрел на меня сбоку, взмыл
и,   отрывисто  каркая,  скрылся  за  лесом;  большое  стадо  голубей  резво
пронеслось с гумна и, внезапно закружившись столбом, хлопотливо расселось по
полю -  признак осени!  Кто-то  проехал за  обнаженным холмом,  громко стуча
пустой телегой...
     Я  вернулся домой;  но  образ бедной Акулины долго не  выходил из  моей
головы, и васильки ее, давно увядшие, до сих пор хранятся у меня...



 Татьяна Борисовна и ее племянник



                     (Из цикла "Записки охотника")


     Дайте мне руку,  любезный читатель,  и поедем-те вместе со мной. Погода
прекрасная;  кротко  синеет  майское  небо;  гладкие  молодью  листья  ракит
блестят,  словно  вымытые;  широкая,  ровная дорога вся  покрыта той  мелкой
травой с красноватым стебельком,  которую так охотно щиплют овцы;  направо и
налево,  по  длинным  скатам  пологих  холмов,  тихо  зыблется зеленая рожь;
жидкими пятнами скользят по  ней тени небольших тучек.  В  отдаленье темнеют
леса,  сверкают пруды, желтеют деревни; жаворонки сотнями поднимаются, поют,
падают  стремглав,  вытянув шейки  торчат  на  глыбочках;  грачи  на  дороге
останавливаются,  глядят на  вас,  приникают к  земле,  дают вам проехать и,
подпрыгнув раза два,  тяжко отлетают в  сторону;  на  горе за  оврагом мужик
пашет;  пегий жеребенок,  с куцым хвостиком и взъерошенной гривкой, бежит на
неверных ножках вслед за матерью:  слышится его тонкое ржанье. Мы въезжаем в
березовую рощу; крепкий, свежий запах приятно стесняет дыхание. Вот околица.
Кучер слезает,  лошади фыркают, пристяжные оглядываются, коренная помахивает
хвостом и прислоняет голову к дуге...  со скрытом отворяется воротище. Кучер
садится...  Трогай!  перед нами деревня. Миновав дворов пять, мы сворачиваем
вправо,  спускаемся в  лощинку,  въезжаем на  плотину.  За небольшим прудом,
из-за  круглых вершин  яблонь и  сиреней,  виднеется тесовая крыша,  некогда
красная,  с двумя трубами; кучер берет вдоль забора налево и при визгливом и
сиплом лае трех престарелых шавок въезжает в настежь раскрытые ворота,  лихо
мчится кругом по  широкому двору мимо конюшни и  сарая,  молодецки кланяется
старухе ключнице,  шагнувшей боком  через  высокий порог  в  раскрытую дверь
кладовой,  и  останавливается  наконец  перед  крылечком  темного  домика  с
светлыми окнами...  Мы  у  Татьяны Борисовны.  Да  вот  и  она сама отворяет
форточку и кивает нам головой... Здравствуйте, матушка!
     Татьяна Борисовна -  женщина лет пятидесяти,  с большими серыми глазами
навыкате, несколько тупым носом, румяными щеками и двойным подбородком. Лицо
ее дышит приветом и  лаской.  Она когда-то была замужем,  но скоро овдовела.
Татьяна Борисовна весьма замечательная женщина. Живет она безвыездно в своем
маленьком поместье, с соседями мало знается, принимает и любит одних молодых
людей.  Родилась она  от  весьма  бедных  помещиков и  не  получила никакого
воспитания,  то  есть  не  говорит по-французски;  в  Москве даже никогда не
бывала - и, несмотря на все эти недостатки, так просто и хорошо себя держит,
так  свободно чувствует и  мыслит,  так мало заражена обыкновенными недугами
мелкопоместной барыни, что поистине невозможно ей не удивляться... И в самом
деле:  женщина круглый год живет в деревне,  в глуши -  и не сплетничает, не
пищит,  не приседает,  не волнуется, не давится, не дрожит от любопытства...
чудеса!  Ходит  она  обыкновенно в  сером  тафтяном платье и  белом  чепце с
висячими лиловыми лентами;  любит  покушать,  но  без  излишества;  варенье,
сушенье и соленье предоставляет ключнице.  Чем же она занимается целый день?
- спросите вы...  Читает?  -  Нет, не читает; да и, правду сказать, книги не
для нее печатаются... Если нет у ней гостя, сидит себе моя Татьяна Борисовна
под окном и чулок вяжет - зимой; летом в сад ходит, цветы сажает и поливает,
с  котятами играет по  целым часам,  голубей кормит...  Хозяйством она  мало
занимается. Но если заедет к ней гость, молодой какой-нибудь сосед, которого
она  жалует,  -  Татьяна Борисовна вся  оживится;  усадит его,  напоит чаем,
слушает его  рассказы,  смеется,  изредка его  по  щеке потреплет,  но  сама
говорит мало;  в  беде,  в горе утешит,  добрый совет подаст.  Сколько людей
поверили ей свои домашние, задушевные тайны, плакали у ней на руках! Бывало,
сядет она  против гостя,  обопрется тихонько на  локоть и  с  таким участием
смотрит ему в глаза,  так дружелюбно улыбается,  что гостю невольно в голову
придет мысль: "Какая же ты славная женщина, Татьяна Борисовна! Дай-ка я тебе
расскажу,  что у меня на сердце".  В ее небольших,  уютных комнатках хорошо,
тепло человеку;  у  ней  всегда в  доме  прекрасная погода,  если  можно так
выразиться.   Удивительная  женщина  Татьяна  Борисовна,   а   никто  ей  не
удивляется:  ее здравый смысл,  твердость и свобода, горячее участие в чужих
бедах и радостях,  словом,  все ее достоинства точно родились с ней, никаких
трудов и  хлопот ей  не стоили...  Ее иначе и  вообразить невозможно;  стало
быть,  и  не  за  что ее  благодарить.  Особенно любит она глядеть на игры и
шалости молодежи;  сложит руки под грудью,  закинет голову, прищурит глаза и
сидит,  улыбаясь,  да вдруг вздохнет и скажет:  "Ах вы, детки мои, детки!.."
Так,  бывало,  и  хочется  подойти к  ней,  взять  ее  за  руку  и  сказать:
"Послушайте,  Татьяна Борисовна,  вы себе цены не знаете,  ведь вы, при всей
вашей простоте и неучености,  - необыкновенное существо!" Одно имя ее звучит
чем-то  знакомым,  приветным,  охотно  произносится,  возбуждает дружелюбную
улыбку.  Сколько раз мне,  например, случалось спросить у встречного мужика:
как,  братец, проехать, положим, в Грачовку? "А вы, батюшка, ступайте сперва
на Вязовое,  а оттоле на Татьяну Борисовну,  а от Татьяны Борисовны всяк вам
укажет".  И  при  имени  Татьяны  Борисовны мужик  как-то  особенно  головой
тряхнет.  Прислугу она держит небольшую,  по  состоянью.  Домом,  прачечной,
кладовой  и  кухней  заведывает у  нее  ключница  Агафья,  бывшая  ее  няня,
добрейшее,  слезливое и  беззубое существо;  две здоровые девки,  с крепкими
сизыми  щеками,   вроде  антоновских  яблок,  состоят  под  ее  начальством.
Должность  камердинера,  дворецкого и  буфетчика  занимает  семидесятилетний
слуга Поликарп,  чудак необыкновенный, человек начитанный, отставной скрипач
и   поклонник  Виотти,   личный  враг  Наполеона,   или,   как  он  говорит,
Бонапартишки,  и страстный охотник до соловьев. Он их всегда держит пять или
шесть у  себя  в  комнате;  ранней весной по  целым дням сидит возле клеток,
выжидая первого "рокотанья",  и, дождавшись, закроет лицо руками и застонет:
"Ох,  жалко,  жалко!"  -  и  в  три ручья зарыдает.  К  Поликарпу на подмогу
приставлен  его  же  внук,   Вася,   мальчик  лет  двенадцати,   кудрявый  и
быстроглазый;  Поликарп любит его  без  памяти и  ворчит на  него с  утра до
вечера.  Он же занимается и его воспитанием.  "Вася,  -  говорит,  -  скажи:
Бонапартишка разбойник".  -  "А что дашь, тятя?" - "Что дам?.. ничего я тебе
не  дам...  Ведь ты  кто?  Русский ты?"  -  "Я амчанин,  тятя:  в  Амченске*
родился".  - "О, глупая голова! да Амченск-то где?" - "А я почем знаю?" - "В
России  Амченск,  глупый".  -  "Так  что  ж  что  в  России?"  -  "Как  что?
Бонапартишку-то   его  светлейшество  покойный  князь  Михайло  Илларионович
Голенищев-Кутузов  Смоленский,  с  Божиею  помощью,  из  российских пределов
выгнать изволил.  По эвтому случаю и песня сочинена: Бонапарту не до пляски,
растерял свои подвязки... Понимаешь: отечество освободил твое". - "А мне что
за дело?" -  "Ах ты,  глупый мальчик,  глупый! Ведь если бы светлейший князь
Михайло  Илларионович  не   выгнал  Бонапартишки,   ведь   тебя  бы   теперь
какой-нибудь мусье палкой по маковке колотил. Подошел бы этак к тебе, сказал
бы:  коман ву порте ву?** - да и стук, стук". - "А я бы его в пузо кулаком".
- "А он бы тебе:  бонжур, бонжур, вене иси*** - да за хохол, за хохол". - "А
я бы его по ногам,  по ногам,  по цибулястым-то".  -  "Оно точно, ноги у них
цибулястые...  Ну,  а как он бы руки тебе стал вязать?" -  "А я бы не дался;
Михея-кучера на помощь бы позвал". - "А что, Вася, ведь французу с Михеем не
сладить?"  -  "Где сладить!  Михей-то во как здоров!" -  "Ну,  и что ж бы вы
его?"  -  "Мы бы  его по спине,  да по спине".  -  "А он бы пардон закричал:
пардон, пардон, севуплей!"**** - "А мы бы ему: нет тебе севуплея, француз ты
этакой!.." -  "Молодец, Вася!.. Ну, так кричи же: разбойник Бонапартишка!" -
"А ты мне сахару дай!" - "Экой!.."
     ______________
     * В простонародье город Мценск называется Амченском, а жители амчанами.
Амчане ребята бойкие; недаром у нас недругу сулят "амчанина на двор". (Прим.
И.С.Тургенева.)
     ** Как вы поживаете? (от франц. comment vous portez-vous).
     *** Здравствуйте, здравствуйте, идите сюда (от франц. bonjour, bonjour,
venez ici).
     **** Простите,  простите,  пожалуйста!  (от франц. pardon, pardon, s'il
vous plait).

     С помещицами Татьяна Борисовна мало водится;  они неохотно к ней ездят,
и  она  не  умеет их  занимать,  засыпает под шумок их  речей,  вздрагивает,
силится раскрыть глаза и  снова засыпает.  Татьяна Борисовна вообще не любит
женщин.  У  одного из ее приятелей,  хорошего и  смирного молодого человека,
была  сестра,  старая  девица  лет  тридцати восьми  с  половиной,  существо
добрейшее,  но  исковерканное,  натянутое  и  восторженное.  Брат  ей  часто
рассказывал о  своей соседке.  В одно прекрасное утро моя старая девица,  не
говоря худого слова,  велела оседлать себе  лошадь и  отправилась к  Татьяне
Борисовне.  В  длинном своем платье,  со шляпой на голове,  зеленым вуалем и
распущенными кудрями,  вошла  она  в  переднюю  и,  минуя  оторопелого Васю,
принявшего ее за русалку,  вбежала в гостиную. Татьяна Борисовна испугалась,
хотела  было  приподняться,  да  ноги  подкосились.  "Татьяна  Борисовна,  -
заговорила умоляющим голосом  гостья,  -  извините мою  смелость;  я  сестра
вашего приятеля Алексея Николаевича К***,  и  столько наслышалась от него об
вас,  что решилась познакомиться с вами".  -  "Много чести",  - пробормотала
изумленная хозяйка.  Гостья сбросила с себя шляпу, тряхнула кудрями, уселась
подле Татьяны Борисовны,  взяла ее за руку...  "Итак,  вот она, - начала она
голосом задумчивым и тронутым,  - вот это доброе, ясное, благородное, святое
существо!  Вот она, эта простая и вместе с тем глубокая женщина! Как я рада,
как я рада!  Как мы будем любить друг друга!  Я отдохну наконец... Я ее себе
именно такою воображала",  - прибавила она шепотом, упираясь глазами в глаза
Татьяны Борисовны.  "Не правда ли,  вы  не  сердитесь на  меня,  добрая моя,
хорошая моя?"  -  "Помилуйте,  я очень рада...  Не хотите ли вы чаю?" Гостья
снисходительно улыбнулась.  "Wie wahr,  wie unreflektiert"* - прошептала она
словно про себя. - "Позвольте обнять вас, моя милая!"
     ______________
     * Как правдива, как непосредственна (нем.).

     Старая девица высидела у  Татьяны Борисовны три часа,  не умолкая ни на
мгновенье.  Она  старалась растолковать новой  своей знакомой собственное ее
значенье.  Тотчас после ухода нежданной гостьи бедная помещица отправилась в
баню,  напилась липового чаю и легла в постель.  Но на другой же день старая
девица вернулась,  просидела четыре часа  и  удалилась с  обещаньем посещать
Татьяну  Борисовну ежедневно.  Она,  изволите видеть,  вздумала окончательно
развить, довоспитать такую, как она выражалась, богатую природу и, вероятно,
уходила бы ее наконец совершенно,  если бы,  во-первых,  недели через две не
разочаровалась "вполне" насчет приятельницы своего брата,  а во-вторых, если
бы не влюбилась в молодого проезжего студента,  с которым тотчас же вступила
в  деятельную и  жаркую  переписку;  в  посланиях своих  она,  как  водится,
благословляла его  на  святую и  прекрасную жизнь,  приносила "всю  себя"  в
жертву,  требовала  одного  имени  сестры,  вдавалась  в  описания  природы,
упоминала о Гете,  Шиллере,  Беттине и немецкой философии - и довела наконец
бедного  юношу  до  мрачного  отчаяния.  Но  молодость взяла  свое:  в  одно
прекрасное утро проснулся он с такой остервенелой ненавистью к своей "сестре
и  лучшему другу",  что едва сгоряча не  прибил своего камердинера и  долгое
время чуть  не  кусался при  малейшем намеке на  возвышенную и  бескорыстную
любовь...  Но с  тех пор Татьяна Борисовна стала еще более прежнего избегать
сближения с своими соседками.
     Увы!  ничто не прочно на земле.  Все, что я вам рассказал о житье-бытье
моей доброй помещицы,  - дело прошедшее; тишина, господствовавшая в ее доме,
нарушена навеки.  У ней теперь, вот уж более года, живет племянник, художник
из Петербурга. Вот как это случилось.
     Лет  восемь  тому  назад  проживал  у  Татьяны  Борисовны  мальчик  лет
двенадцати,  круглый сирота, сын ее покойного брата, Андрюша. У Андрюши были
большие светлые, влажные глаза, маленький ротик, правильный нос и прекрасный
возвышенный лоб.  Он говорил тихим и сладким голосом,  держал себя опрятно и
чинно,  ласкался и  прислуживался к  гостям,  с сиротливой чувствительностию
целовал ручку у тетушки.  Бывало,  не успеете вы показаться -  глядь,  уж он
несет вам кресла.  Шалостей за ним не водилось никаких:  не стукнет, бывало;
сидит себе в  уголку за книжечкой,  и  так скромно и  смирно,  даже к спинке
стула не прислоняется.  Гость войдет -  мой Андрюша приподнимется,  прилично
улыбнется и покраснеет; гость выйдет - он сядет опять, достанет из кармашика
щеточку  с  зеркальцем  и  волосики  себе  причешет.   С  самых  ранних  лет
почувствовал он охоту к рисованью. Попадался ли ему клочок бумаги, он тотчас
выпрашивал  у  Агафьи-ключницы  ножницы,   тщательно  выкраивал  из  бумажки
правильный четвероугольник, проводил кругом каемочку и принимался за работу:
нарисует глаз с  огромным зрачком,  или  греческий нос,  или дом с  трубой и
дымом в  виде винта,  собаку "en face",  похожую на скамью,  деревцо с двумя
голубками и подпишет: "Рисовал Андрей Беловзоров, такого-то числа, такого-то
года, село Малые Брыки".
     С  особенным усердием трудился он  недели  за  две  до  именин  Татьяны
Борисовны:  являлся первый  с  поздравлением и  подносил свиток,  повязанный
розовой ленточкой. Татьяна Борисовна целовала племянника в лоб и распутывала
узелок:  свиток раскрывался и представлял любопытному взору зрителя круглый,
бойко оттушеванный храм с  колоннами и алтарем посередине;  на алтаре пылало
сердце и  лежал венок,  а вверху,  на извилистой бандероле,  четкими буквами
стояло:   "Тетушке  и   благодетельнице  Татьяне   Борисовне  Богдановой  от
почтительного и  любящего  племянника,  в  знак  глубочайшей привязанности".
Татьяна Борисовна снова его целовала и дарила ему целковый. Большой, однако,
привязанности она к нему не чувствовала: подобострастие Андрюши ей не совсем
нравилось.   Между  тем   Андрюша  подрастал;   Татьяна  Борисовна  начинала
беспокоиться о его будущности. Неожиданный случай вывел ее из затруднения...
     А  именно:  однажды,  лет  восемь тому  назад,  заехал к  ней  некто г.
Беневоленский,   Петр   Михайлыч,   коллежский  советник  и   кавалер.   Г-н
Беневоленский некогда  состоял  на  службе  в  ближайшем  уездном  городе  и
прилежно посещал Татьяну Борисовну;  потом переехал в  Петербург,  вступил в
министерство, достиг довольно важного места и в одну из частых своих поездок
по казенной надобности вспомнил о своей старинной знакомой и завернул к ней,
с намерением отдохнуть дня два от забот служебных "на лоне сельской тишины".
Татьяна  Борисовна  приняла  его  с   обыкновенным  своим  радушием,   и  г.
Беневоленский...   Но  прежде  чем  мы  приступим  к  продолжению  рассказа,
позвольте, любезный читатель, познакомить вас с этим новым лицом.
     Г-н  Беневоленский был человек толстоватый,  среднего роста,  мягкий на
вид,  с  коротенькими ножками и  пухленькими ручками;  носил он просторный и
чрезвычайно опрятный фрак,  высокий  и  широкий галстух,  белое,  как  снег,
белье, золотую цепочку на шелковом жилете, перстень с камнем на указательном
пальце и белокурый парик;  говорил убедительно и кротко,  выступал без шуму,
приятно  улыбался,  приятно  поводил глазами,  приятно погружал подбородок в
галстух:  вообще  приятный был  человек.  Сердцем его  тоже  Господь наделил
добрейшим:  плакал он и  восторгался легко;  сверх того,  пылал бескорыстной
страстью к  искусству,  и  уж  подлинно бескорыстной,  потому  что  именно в
искусстве  г.  Беневоленский,  коли  правду  сказать,  решительно ничего  не
смыслил.  Даже удивительно,  откуда,  в силу каких таинственных и непонятных
законов взялась у него эта страсть?  Кажется,  человек он был положительный,
даже дюжинный... Впрочем, у нас на Руси таких людей довольно много.
     Любовь  к  художеству  и  художникам  придает  этим  людям  приторность
неизъяснимую;  знаться с ними,  с ними разговаривать - мучительно: настоящие
дубины,  вымазанные медом.  Они,  например,  никогда  не  называют Рафаэля -
Рафаэлем,  Корреджио -  Корреджием:  "Божественный Саннио,  неподражаемый де
Аллегрис",  -  говорят они,  и говорят непременно на о. Всякий доморощенный,
самолюбивый, перехитренный и посредственный талант величают они гением, или,
правильнее,  "хэнием"; синее небо Италии, южный лимон, душистые пары берегов
Бренты не сходят у них с языка.  "Эх, Ваня, Ваня", или: "Эх, Саша, Саша, - с
чувством говорят они друг другу,  -  на юг бы нам,  на юг... ведь мы с тобою
греки душою,  древние греки!"  Наблюдать их можно на выставках,  перед иными
произведениями иных российских живописцев.  (Должно заметить, что по большей
части все  эти  господа патриоты страшные.)  То  отступят они шага на  два и
закинут голову,  то  снова  придвинутся к  картине;  глазки  их  покрываются
маслянистою влагой...  "фу ты,  Боже мой,  - говорят они наконец разбитым от
волнения голосом,  -  души-то,  души-то что!  эка,  сердца-то,  сердца!  эка
души-то напустил! тьма души!.. А задумано-то как! мастерски задумано!" А что
у них самих в гостиных за картины!  Что за художники ходят к ним по вечерам,
пьют у  них чай,  слушают их разговоры!  Какие они им подносят перспективные
виды собственных комнат с щеткой на правом плане, грядкой сору на вылощенном
полу,  желтым самоваром на  столе


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |