За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Записки охотника



природа
влагает в людей разные способности и наклонности, нисколько не соображаясь с
их положением в  обществе и  средствами;  с  свойственною ей заботливостию и
любовию  вылепила  она   из   Тихона,   сына  бедного  чиновника,   существо
чувствительное,  ленивое,  мягкое,  восприимчивое -  существо, исключительно
обращенное к наслаждению, одаренное чрезвычайно тонким обонянием и вкусом...
вылепила,  тщательно отделала и - предоставила своему произведению вырастать
на  кислой капусте и  тухлой рыбе.  И  вот  оно  выросло,  это произведение,
начало,  как говорится,  "жить".  Пошла потеха. Судьба, неотступно терзавшая
Недопюскина-отца,  принялась и за сына:  видно,  разлакомилась. Но с Тихоном
она поступила иначе;  она не мучила его - она им забавлялась. Она ни разу не
доводила его до  отчаяния,  не заставляла испытать постыдных мук голода,  но
мыкала им  по всей России,  из Великого Устюга в  Царево-Кокшайск,  из одной
унизительной и  смешной должности в другую:  то жаловала его в "мажордомы" к
сварливой и  желчной  барыне-благодетельнице,  то  помещала  в  нахлебники к
богатому  скряге-купцу,  то  определяла  в  начальники  домашней  канцелярии
лупоглазого барина,  стриженного на  английский манер,  то  про  изводила  в
полудворецкие,  полушуты к  псовому  охотнику...  Словом,  судьба  заставила
бедного Тихона выпить по  капле и  до капли весь горький и  ядовитый напиток
подчиненного существования.  Послужил он  на  своем  веку  тяжелой  прихоти,
заспанной и злобной скуке праздного барства... Сколько раз, наедине, в своей
комнатке,  отпущенный наконец "с Богом" натешившейся всласть ватагою гостей,
клялся он,  весь пылая стыдом,  с  холодными слезами отчаяния на глазах,  на
другой же  день убежать тайком,  попытать своего счастия в  городе,  сыскать
себе хоть писарское местечко или уж  за один раз умереть с  голоду на улице.
Да,  во-первых,  силы Бог не дал; во-вторых, робость разбирала, а в-третьих,
наконец,  как себе место выхлопотать,  кого просить?  "Не дадут,  -  шептал,
бывало,  несчастный,  уныло переворачиваясь на постели,  -  не дадут!"  И на
другой  день  снова  принимался  тянуть  лямку.  Тем  мучительнее  было  его
положение,  что та  же  заботливая природа не  потрудилась наделить его хоть
малой толикой тех  способностей и  дарований,  без которых ремесло забавника
почти невозможно. Он, например, не умел ни плясать до упаду в медвежьей шубе
навыворот,   ни  балагурить  и   любезничать  в  непосредственном  соседстве
расходившихся арапников; выставленный нагишом на двадцатиградусный мороз, он
иногда простужался,  желудок его не варил ни вина,  смешанного с чернилами и
прочей дрянью,  ни крошеных мухоморов и сыроежек с уксусом.  Господь ведает,
что  бы  сталось  с   Тихоном,   если  бы  последний  из  его  благодетелей,
разбогатевший  откупщик,   не  вздумал  в  веселый  час  приписать  в  своем
завещании:   а  Зезе  (Тихону  тож)  Недопюскину  предоставляю  в  вечное  и
потомственное  владение  благоприобретенную мною  деревню  Бесселендеевку со
всеми  угодьями.  Несколько дней  спустя  благодетеля,  за  стерляжьей ухой,
прихлопнул паралич.  Поднялся гвалт,  суд нагрянул,  опечатал имущество, как
следует.   Съехались  родные;   раскрыли  завещание;   прочли,   потребовали
Недопюскина.   Явился  Недопюскин.   Большая  часть  собранья  знала,  какую
должность Тихон Иваныч занимал при  благодетеле:  оглушительные восклицания,
насмешливые поздравления посыпались ему навстречу.  "Помещик,  вот он, новый
помещик!"  -  кричали прочие наследники.  "Вот уж  того,  -  подхватил один,
известный шутник  и  остряк,  -  вот  уж  точно,  можно  сказать...  вот  уж
действительно... того... что называется... того... наследник". - И все так и
прыснули.  Недопюскин долго  не  хотел верить своему счастию.  Ему  показали
завещание -  он покраснел, зажмурился, начал отмахиваться руками и зарыдал в
три  ручья.  Хохот  собранья превратился в  густой  и  слитный рев.  Деревня
Бесселендеевка состояла всего из двадцати двух душ крестьян;  никто о ней не
сожалел сильно,  так  почему же,  при  случае,  не  потешиться?  Один только
наследник из Петербурга,  важный мужчина с  греческим носом и благороднейшим
выражением лица,  Ростислав Адамыч Штоппель, не вытерпел, пододвинулся боком
к  Недопюскину и  надменно глянул на него через плечо.  "Вы,  сколько я могу
заметить,  милостивый государь,  -  заговорил  он  презрительно-небрежно,  -
состояли у почтенного Феодора Феодорыча в должности потешного,  так сказать,
прислужника?"  Господин  из  Петербурга выражался языком  нестерпимо чистым,
бойким и  правильным.  Расстроенный,  взволнованный Недопюскин не  расслышал
слов  незнакомого ему  господина,  но  прочие  тотчас все  замолкли;  остряк
снисходительно улыбнулся.  Г-н  Штоппель потер  себе  руки  и  повторил свой
вопрос. Недопюскин с изумлением поднял глаза и раскрыл рот. Ростислав Адамыч
язвительно прищурился.
     - Поздравляю вас,  милостивый государь,  поздравляю,  - продолжал он, -
правда,   не   всякий,   можно   сказать,   согласился  бы   таким   образом
заррр-работывать себе насущный хлеб;  но de gustibus non est disputandum, то
есть у всякого свой вкус... Не правда ли?
     Кто-то  в  задних рядах быстро,  но  прилично взвизгнул от  удивления и
восторга.
     - Скажите,  -  подхватил г.  Штоппель, сильно поощренный улыбками всего
собрания,  - какому таланту в особенности вы обязаны своим счастием? Нет, не
стыдитесь,  скажите;  мы все здесь, так сказать, свои, en famille. Но правда
ли, господа, мы здесь en famille?
     Наследник,  к  которому  Ростислав  Адамыч  случайно  обратился с  этим
вопросом,  к  сожалению,  не  знал по-французски и  потому ограничился одним
одобрительным и легким кряхтением.  Зато другой наследник, молодой человек с
желтоватыми пятнами на лбу, поспешно подхватил: "Вуй, вуй, разумеется".
     - Может быть,  -  снова заговорил г.  Штоппель,  -  вы умеете ходить на
руках, поднявши ноги, так сказать, кверху?
     Недопюскин с тоской поглядел кругом -  все лица злобно усмехались,  все
глаза покрылись влагой удовольствия.
     - Или, может быть, вы умеете петь, как петух?
     Взрыв хохота раздался кругом и стих тотчас, заглушенный ожиданием.
     - Или, может быть, вы на носу...
     - Перестаньте!  -  перебил вдруг  Ростислава Адамыча резкий  и  громкий
голос. - Как вам не стыдно мучить бедного человека!
     Все оглянулись.  В дверях стоял Чертопханов. В качестве четвероюродного
племянника покойного откупщика он  тоже  получил  пригласительное письмо  на
родственный съезд.  Во все время чтения он,  как всегда,  держался в  гордом
отдалении от прочих.
     - Перестаньте, - повторил он, гордо закинув голову.
     Г-н  Штоппель  быстро  обернулся  и,  увидав  человека  бедно  одетого,
неказистого, вполголоса спросил у соседа (осторожность никогда не мешает):
     - Кто это?
     - Чертопханов, не важная птица, - отвечал ему тот на ухо.
     Ростислав Адамыч принял надменный вид.
     - А вы что за командир?  -  проговорил он в нос и прищурил глаза.  - Вы
что за птица, позвольте спросить?
     Чертопханов вспыхнул,  как  порох  от  искры.  Бешенство  захватило ему
дыханье.
     - Дз-дз-дз-дз, - зашипел он, словно удавленный, и вдруг загремел: - Кто
я?  кто я?  Я Пантелей Чертопханов,  столбовой дворянин,  мой прапращур царю
служил, а ты кто?
     Ростислав Адамыч побледнел и шагнул назад. Он не ожидал такого отпора.
     - Я птица, я, я птица... О, о, о!..
     Чертопханов ринулся вперед; Штоппель отскочил в большом волнении, гости
бросились навстречу раздраженному помещику.
     - Стреляться,  стреляться,  сейчас стреляться через  платок!  -  кричал
рассвирепевший Пантелей, - или проси извинения у меня, да и у него...
     - Просите, просите извинения, - бормотали вокруг Штоппеля встревоженные
наследники, - он ведь такой сумасшедший, готов зарезать.
     - Извините, извините, я не знал, - залепетал Штоппель, - я не знал...
     - И у него проси! - возопил неугомонный Пантелей.
     - Извините и вы,  - прибавил Ростислав Адамыч, обращаясь к Недопюскину,
который сам дрожал, как в лихорадке.
     Чертопханов успокоился,  подошел к  Тихону Иванычу,  взял его за  руку,
дерзко глянул кругом и,  не  встречая ни одного взора,  торжественно,  среди
глубокого  молчания,   вышел   из   комнаты  вместе   с   новым   владельцем
благоприобретенной деревни Бесселендеевки.
     С   того  самого  дня   они   уже  более  не   расставались.   (Деревня
Бесселендеевка отстояла всего на восемь верст от Бессонова.)  Неограниченная
благодарность  Недопюскина  скоро  перешла  в  подобострастное благоговение.
Слабый,   мягкий  и   не   совсем  чистый  Тихон  склонялся  во  прах  перед
безбоязненным и бескорыстным Пантелеем.  "Легкое ли дело!  - думал он иногда
про себя,  -  с  губернатором говорит,  прямо в глаза ему смотрит...  вот те
Христос, - так и смотрит!"
     Он  удивлялся ему до недоумения,  до изнеможения душевных сил,  почитал
его человеком необыкновенным,  умным, ученым. И то сказать, как ни было худо
воспитание Чертопханова, все же, в сравнении с воспитанием Тихона, оно могло
показаться   блестящим.   Чертопханов,   правда,   по-русски   читал   мало,
по-французски понимал плохо,  до того плохо, что однажды на вопрос гувернера
из швейцарцев: "Vous parlez francais, monsieur?"* - отвечал: "Жэ не разумею,
- и,  подумав немного,  прибавил:  -  па"; но все-таки он помнил, что был на
свете  Вольтер,  преострый  сочинитель,  что  французы  с  англичанами много
воевали и  что  Фридрих Великий,  прусский король,  на  военном поприще тоже
отличался.  Из русских писателей уважал он Державина,  а любил Марлинского и
лучшего кобеля прозвал Аммалат-Беком...
     ______________
     * Вы говорите по-французски, сударь? (франц.).

     Несколько дней  спустя после  первой моей  встречи с  обоими приятелями
отправился я  в  сельцо  Бессоново  к  Пантелею  Еремеичу.  Издали  виднелся
небольшой его домик;  он торчал на голом месте, в полуверсте от деревни, как
говорится,  "на  юру",  словно  ястреб на  пашне.  Вся  усадьба Чертопханова
состояла из  четырех ветхих срубов разной величины,  а  именно:  из флигеля,
конюшни,  сарая и бани.  Каждый сруб сидел отдельно,  сам по себе: ни забора
кругом,  ни  ворот  не  замечалось.  Кучер  мой  остановился в  недоумении у
полусгнившего  и   засоренного  колодца.   Возле  сарая  несколько  худых  и
взъерошенных борзых щенков терзали дохлую лошадь,  вероятно Орбассана;  один
из  них поднял было окровавленную морду,  полаял торопливо и  снова принялся
глодать обнаженные ребра.  Подле лошади стоял малый лет семнадцати, с пухлым
и желтым лицом,  одетый казачком и босоногий;  он с важностью посматривал на
собак, порученных его надзору, и изредка постегивал арапником самых алчных.
     - Дома барин? - спросил я.
     - А Господь его знает! - отвечал малый. - Постучитесь.
     Я  соскочил с  дрожек  и  подошел к  крыльцу флигеля.  Жилище господина
Чертопханова являло  вид  весьма  печальный:  бревна почернели и  высунулись
вперед "брюхом",  труба обвалилась,  углы подопрели и покачнулись, небольшие
тускло-сизые   окошечки  невыразимо  кисло   поглядывали  из-под   косматой,
нахлобученной  крыши:   у  иных  старух-потаскушек  бывают  такие  глаза.  Я
постучался:  никто  не  откликнулся.  Однако мне  за  дверью слышались резко
произносимые слова:
     - Аз,  буки, веди; да ну же, дурак, - говорил сиплый голос, - аз, буки,
веди, глаголь... да нет! глаголь, добро, есть! есть!.. Ну же, дурак!
     Я постучался в другой раз.
     Тот же голос закричал:
     - Войди, - кто там...
     Я  вошел в пустую маленькую переднюю и сквозь растворенную дверь увидал
самого  Чертопханова.  В  засаленном бухарском халате,  широких  шароварах и
красной ермолке сидел он на стуле,  одной рукой стискивал он молодому пуделю
морду, а в другой держал кусок хлеба над самым его носом.
     - А!  - проговорил он с достоинством и не трогаясь с места, - очень рад
вашему посещенью. Милости прошу садиться. А я вот с Вензором вожусь... Тихон
Иваныч, - прибавил он, возвысив голос, - пожалуй-ка сюда. Гость приехал.
     - Сейчас,  сейчас,  - отвечал из соседней комнаты Тихон Иваныч. - Маша,
подай галстук.
     Чертопханов снова обратился к Вензору и положил ему кусок хлеба на нос.
Я  посмотрел кругом.  В  комнате,  кроме раздвижного покоробленного стола на
тринадцати ножках неравной длины да четырех продавленных соломенных стульев,
не было никакой мебели;  давным-давно выбеленные стены,  с  синими пятнами в
виде  звезд,  во  многих местах облупились;  между  окнами висело разбитое и
тусклое зеркальце в огромной раме под красное дерево. По углам стояли чубуки
да ружья; с потолка спускались толстые и черные нити паутин.
     - Аз,  буки,  веди, глаголь, добро, - медленно произносил Чертопханов и
вдруг неистово воскликнул:  -  Есть!  есть!  есть!.. Экое глупое животное!..
есть!..
     Но злополучный пудель только вздрагивал и  не решался разинуть рот;  он
продолжал сидеть,  поджавши болезненно хвост, и, скривив морду, уныло моргал
и щурился, словно говорил про себя: известно, воля ваша!
     - Да ешь, на! пиль! - повторял неугомонный помещик.
     - Вы его запугали, - заметил я.
     - Ну, так прочь его!
     Он пихнул его ногой.  Бедняк поднялся тихо,  сронил хлеб долой с носа и
пошел,   словно  на   цыпочках,   в   переднюю,   глубоко  оскорбленный.   И
действительно:  чужой  человек в  первый  раз  приехал,  а  с  ним  вот  как
поступают.
     Дверь из  другой комнаты осторожно скрипнула,  и  г.  Недопюскин вошел,
приятно раскланиваясь и улыбаясь.
     Я встал и поклонился.
     - Не беспокойтесь, не беспокойтесь, - залепетал он.
     Мы уселись. Чертопханов вышел в соседнюю комнату.
     - Давно вы пожаловали в наши Палестины?  -  заговорил Недопюскин мягким
голосом,  осторожно кашлянув в руку и,  для приличья,  подержав пальцы перед
губами.
     - Другой месяц пошел.
     - Вот как-с.
     Мы помолчали.
     - Приятная  нонеча   стоит   погода,   -   продолжал  Недопюскин  и   с
благодарностию посмотрел на  меня,  как будто бы погода от меня зависела,  -
хлеба, можно сказать, удивительные.
     Я наклонил голову в знак согласия. Мы опять помолчали.
     - Пантелей Еремеич вчера  двух  русаков изволили затравить,  -  не  без
усилия  заговорил  Недопюскин,  явно  желавший  оживить  разговор,  -  да-с,
пребольших-с русаков-с.
     - Хорошие у господина Чертопханова собаки?
     - Преудивительные-с!  -  с удовольствием возразил Недопюскин,  -  можно
сказать,  первые по губернии.  (Он пододвинулся ко мне.) Да что-с!  Пантелей
Еремеич такой  человек!  Что  только  пожелает,  вот  что  только вздумает -
глядишь, уж и готово, все уж так и кипит-с. Пантелей Еремеич, скажу вам...
     Чертопханов вошел в комнату. Недопюскин усмехнулся, умолк и показал мне
на него глазами,  как бы желая сказать:  вот вы сами убедитесь. Мы пустились
толковать об охоте.
     - Хотите,  я вам покажу свою свору?  -  спросил меня Чертопханов и,  не
дождавшись ответа, позвал Карпа.
     Вошел  дюжий  парень  в  нанковом  кафтане  зеленого  цвета  с  голубым
воротником и ливрейными пуговицами.
     - Прикажи  Фомке,   -  отрывисто  проговорил  Чертопханов,  -  привести
Аммалата и Сайгу, да в порядке, понимаешь?
     Карп улыбнулся во весь рот,  издал неопределенный звук и вышел.  Явился
Фомка,  причесанный,  затянутый,  в сапогах и с собаками.  Я, ради приличия,
полюбовался глупыми  животными (борзые все  чрезвычайно глупы).  Чертопханов
поплевал Аммалату в самые ноздри,  что,  впрочем,  по-видимому, не доставило
этому  псу  ни  малейшего  удовольствия.  Недопюскин  также  сзади  поласкал
Аммалата.  Мы  опять  принялись  болтать.  Чертопханов  понемногу  смягчился
совершенно, перестал петушиться и фыркать; выраженье лица его изменилось. Он
глянул на меня и на Недопюскина...
     - Э!  -  воскликнул он вдруг,  - что ей там сидеть одной? Маша! а Маша!
поди-ка сюда.
     Кто-то зашевелился в соседней комнате, но ответа не было.
     - Ма-а-ша,  -  ласково повторил Чертопханов,  -  поди сюда.  Ничего, не
бойся.
     Дверь тихонько растворилась, и я увидал женщину лет двадцати, высокую и
стройную,  с  цыганским смуглым лицом,  изжелта-карими глазами и  черною как
смоль косою;  большие белые зубы так и сверкали из-под полных и красных губ.
На  ней было белое платье,  голубая шаль,  заколотая у  самого горла золотой
булавкой,  прикрывала до  половины ее тонкие,  породистые руки.  Она шагнула
раза два с застенчивой неловкостью дикарки, остановилась и потупилась.
     - Вот,  рекомендую,  -  промолвил Пантелей Еремеич:  -  жена не жена, а
почитай что жена.
     Маша слегка вспыхнула и  с замешательством улыбнулась.  Я поклонился ей
пониже.   Очень  она  мне  нравилась.  Тоненький  орлиный  нос  с  открытыми
полупрозрачными ноздрями,  смелый очерк высоких бровей,  бледные,  чуть-чуть
впалые щеки -  все черты ее лица выражали своенравную страсть и  беззаботную
удаль.  Из-под закрученной косы вниз по широкой шее шли две прядки блестящих
волосиков - признак крови и силы.
     Она подошла к окну и села. Я не хотел увеличить ее смущенья и заговорил
с Чертопхановым.  Маша легонько повернула голову и начала исподлобья на меня
поглядывать,  украдкой,  дико, быстро. Взор ее так и мелькал, словно змеиное
жало.  Недопюскин подсел  к  ней  и  шепнул ей  что-то  на  ухо.  Она  опять
улыбнулась.  Улыбаясь,  она слегка морщила нос и  приподнимала верхнюю губу,
что придавало ее лицу не то кошачье, не то львиное выражение...
     "О,  да  ты  "не  тронь меня",  -  подумал я,  в  свою очередь украдкой
посматривая на ее гибкий стан, впалую грудь и угловатые, проворные движения.
     - А что,  Маша,  - спросил Чертопханов, - надобно бы гостя чем-нибудь и
попотчевать, а?
     - У нас есть варенье, - отвечала она.
     - Ну,  подай сюда варенье,  да уж и водку кстати.  Да послушай, Маша, -
закричал он ей вслед, - принеси тоже гитару.
     - Для чего гитару? Я петь не стану.
     - Отчего?
     - Не хочется.
     - Э, пустяки, захочется, коли...
     - Что? - спросила Маша, быстро наморщив брови.
     - Коли попросят, - договорил Чертопханов не без смущения.
     - А!
     Она вышла,  скоро вернулась с вареньем и водкой и опять села у окна. На
лбу ее еще виднелась морщинка; обе брови поднимались и опускались, как усики
у осы...  Заметили ли вы,  читатель,  какое злое лицо у осы?  Ну, подумал я,
быть грозе.  Разговор не клеился.  Недопюскин притих совершенно и напряженно
улыбался;  Чертопханов пыхтел,  краснел и  выпучивал глаза;  я уже собирался
уехать...  Маша вдруг приподнялась, разом отворила окно, высунула голову и с
сердцем закричала проходившей бабе:  "Аксинья!" Баба вздрогнула, хотела было
повернуться,  да поскользнулась и тяжко шлепнулась наземь. Маша опрокинулась
назад и звонко захохотала; Чертопханов тоже засмеялся, Недопюскин запищал от
восторга.  Мы все встрепенулись.  Гроза разразилась одной молнией...  воздух
очистился.
     Полчаса спустя нас бы никто не узнал:  мы болтали и  шалили,  как дети.
Маша резвилась пуще всех, - Чертопханов так и пожирал ее глазами. Лицо у ней
побледнело,  ноздри расширились,  взор запылал и  потемнел в  одно и  то  же
время.  Дикарка разыгралась.  Недопюскин ковылял за  ней на  своих толстых и
коротких ножках, как селезень за уткой. Даже Вензор выполз из-под прилавка в
передней,  постоял на  пороге,  поглядел на  нас и  вдруг принялся прыгать и
лаять.  Маша выпорхнула в другую комнату,  принесла гитару,  сбросила шаль с
плеч долой, проворно села, подняла голову и запела цыганскую песню. Ее голос
звенел  и  дрожал,  как  надтреснутый стеклянный  колокольчик,  вспыхивал  и
замирал...   Любо  и  жутко  становилось  на  сердце.  "Ай  жги,  говори!.."
Чертопханов пустился в пляс. Недопюскин затопал и засеменил ногами. Машу всю
поводило, как бересту на огне; тонкие пальцы резво бегали по гитаре, смуглое
горло медленно приподнималось под двойным янтарным ожерельем.  То  вдруг она
умолкала,  опускалась  в  изнеможенье,  словно  неохотно  щипала  струны,  и
Чертопханов  останавливался,   только  плечиком  подергивал  да   на   месте
переминался, а Недопюскин покачивал головой, как фарфоровый китаец; то снова
заливалась  она  как  безумная,  выпрямливала стан  и  выставляла  грудь,  и
Чертопханов опять приседал до земли, подскакивал под самый потолок, вертелся
юлой, вскрикивал: "Жива!"...
     - Живо, живо, живо, живо! - скороговоркой подхватывал Недопюскин.
     Поздно вечером уехал я из Бессонова...
	 
	 
	 
	 
 Два помещика



                      (Из цикла "Записки охотника")




     Я  уже  имел честь представить вам,  благосклонные читатели,  некоторых
моих  господ соседей;  позвольте же  мне  теперь,  кстати (для  нашего брата
писателя все кстати),  познакомить вас еще с  двумя помещиками,  у которых я
часто охотился, с людьми весьма почтенными, благонамеренными и пользующимися
всеобщим уважением нескольких уездов.
     Сперва  опишу  вам  отставного генерал-майора  Вячеслава  Илларионовича
Хвалынского. Представьте себе человека высокого и когда-то стройного, теперь
же несколько обрюзглого,  но вовсе не дряхлого, даже не устарелого, человека
в зрелом возрасте,  в самой, как говорится, поре. Правда, некогда правильные
и  теперь еще  приятные черты лица  его  немного изменились,  щеки  повисли,
частые морщины лучеобразно расположились около глаз, иных зубов уже нет, как
сказал Саади,  по  уверению Пушкина;  русые волосы,  по крайней мере все те,
которые  остались  в  целости,  превратились в  лиловые  благодаря  составу,
купленному на Роменской конной ярмарке у жида, выдававшего себя за армянина;
но  Вячеслав  Илларионович  выступает  бойко,  смеется  звонко,  позвякивает
шпорами,  крутит усы,  наконец, называет себя старым кавалеристом, между тем
как известно, что настоящие старики сами никогда себя не называют стариками.
Носит  он  обыкновенно  сюртук,   застегнутый  доверху,  высокий  галстух  с
накрахмаленными воротничками и  панталоны серые с  искрой,  военного покроя;
шляпу же  надевает прямо на  лоб,  оставляя весь затылок наружи.  Человек он
очень добрый,  но с понятиями и привычками довольно странными.  Например: он
никак не  может обращаться с  дворянами небогатыми или  нечиновными,  как  с
равными себе  людьми.  Разговаривая с  ними,  он  обыкновенно глядит на  них
сбоку,  сильно опираясь щекою в твердый и белый воротник,  или вдруг возьмет
да озарит их ясным и  неподвижным взором,  помолчит и  двинет всею кожей под
волосами на  голове;  даже слова иначе произносит и  не  говорит,  например:
"Благодарю,  Павел  Васильич",  или:  "Пожалуйте сюда,  Михайло Иваныч",  а:
"Боллдарю,  Палл Асилич",  или:  "Па-ажалте сюда, Михал Ваныч". С людьми же,
стоящими на  низших ступенях общества,  он обходится еще страннее:  вовсе на
них  не  глядит и,  прежде чем  объяснит им  свое желание или отдаст приказ,
несколько раз сряду, с озабоченным и мечтательным видом, повторит: "Как тебя
зовут?.. как тебя зовут?", ударяя необыкновенно резко на первом слове "как",
а  остальные произнося очень  быстро,  что  придает всей  поговорке довольно
близкое сходство с  криком самца-перепела.  Хлопотун он и  жила страшный,  а
хозяин плохой:  взял к  себе в  управители отставного вахмистра,  малоросса,
необыкновенно глупого человека.  Впрочем,  в  деле хозяйничества никто у нас
еще  не  перещеголял  одного  петербургского  важного  чиновника,   который,
усмотрев из  донесений своего приказчика,  что овины у  него а  имении часто
подвергаются пожарам,  отчего много  хлеба  пропадает,  -  отдал  строжайший
приказ:  вперед до тех пор не сажать снопов в овин, пока огонь совершенно не
погаснет.  Тот  же  самый сановник вздумал было засеять все свои поля маком,
вследствие весьма,  по-видимому, простого расчета: мак, дескать, дороже ржи,
следовательно,  сеять мак выгоднее.  Он  же  приказал своим крепостным бабам
носить кокошники по высланному из Петербурга образцу;  и  действительно,  до
сих  пор  в  имениях его бабы носят кокошники...  только сверху кичек...  Но
возвратимся к Вячеславу Илларионовичу. Вячеслав Илларионович ужасный охотник
до прекрасного пола и, как только увидит у себя в уездном городе на бульваре
хорошенькую особу,  немедленно  пустится  за  нею  вслед,  но  тотчас  же  и
захромает,  - вот что замечательное обстоятельство. В карты играть он любит,
но только с людьми звания низшего;  они-то ему: "Ваше превосходительство", а
он-то их пушит и  распекает,  сколько душе его угодно.  Когда ж ему случится
играть  с  губернатором или  с  каким-нибудь чиновным лицом  -  удивительная
происходит в нем перемена: и улыбается-то он, и головой кивает, и в глаза-то
им глядит -  медом так от него и  несет...  Даже проигрывает и  не жалуется.
Читает  Вячеслав Илларионыч мало,  при  чтении беспрестанно поводит усами  и
бровями,  сперва усами,  потом  бровями,  словно волну  снизу вверх по  лицу
пускает.  Особенно замечательно это волнообразное движение на лице Вячеслава
Илларионыча,  когда ему случается (при гостях, разумеется) пробегать столбцы
"Journal des Debats". На выборах играет он роль довольно значительную, но от
почетного звания предводителя по скупости отказывается.  "Господа, -


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |