За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Записки охотника



среди  всеобщего  радостного молчанья.  Кто-то,  кажется,
разоренный генерал, человек, ознакомленный с новейшей словесностью, упомянул
о  влиянии женщин вообще и  на  молодых людей  в  особенности.  "Да,  да,  -
подхватил сановник,  -  это  правда;  но  молодых  людей  должно  в  строгом
повиновении держать,  а  то  они,  пожалуй,  от  всякой юбки с  ума сходят".
(Детски веселая улыбка промчалась по  лицам всех гостей;  у  одного помещика
даже благодарность заиграла во взоре.) "Ибо молодые люди глупы".  (Сановник,
вероятно,  ради важности,  иногда изменял общепринятые ударения слов.)  "Вот
хоть бы у  меня,  сын Иван,  -  продолжал он,  -  двадцатый год всего дураку
пошел,  а  он вдруг мне и говорит:  "Позвольте,  батюшка,  жениться".  Я ему
говорю:  "Дурак,  послужи сперва..."  Ну,  отчаянье,  слезы...  но у меня...
того...  (Слово "того" сановник произнес более животом, чем губами; помолчал
и величаво взглянул на своего соседа,  генерала, причем гораздо более поднял
брови,  чем бы  следовало ожидать.  Штатский генерал приятно наклонил голову
несколько  набок  и   чрезвычайно  быстро  заморгал  глазом,   обращенным  к
сановнику.) "И что ж, - заговорил сановник опять, - теперь он сам мне пишет,
что  спасибо,  дескать,  батюшка,  что дурака научил...  Так вот как надобно
поступать".  Все гости,  разумеется, вполне согласились с рассказчиком и как
будто оживились от полученного удовольствия и наставления... После обеда все
общество поднялось и  двинулось в гостиную с большим,  но все же приличным и
словно на этот случай разрешенным шумом... Сели за карты.
     Кое-как дождался я вечера и, поручив своему кучеру заложить мою коляску
на другой день в пять часов утра, отправился на покой. Но мне предстояло еще
в течение того же самого дня познакомиться с одним замечательным человеком.
     Вследствие множества наехавших гостей  никто  не  спал  в  одиночку.  В
небольшой,  зеленоватой и  сыроватой комнате,  куда  привел  меня  дворецкий
Александра  Михайлыча,  уже  находился  другой  гость,  совершенно раздетый.
Увидев меня,  он  проворно нырнул под одеяло,  закрылся им  до  самого носа,
повозился немного  на  рыхлом  пуховике и  притих,  зорко  выглядывая из-под
круглой каймы своего бумажного колпака. Я подошел к другой кровати (их всего
было две в комнате),  разделся и лег в сырые простыни. Мой сосед заворочался
на своей постели... Я пожелал ему доброй ночи.
     Прошло полчаса.  Несмотря на все мои старания,  я никак не мог заснуть:
бесконечной вереницей тянулись друг  за  другом  ненужные и  неясные  мысли,
упорно и однообразно, словно ведра водоподъемной машины.
     - А вы, кажется, не спите? - проговорил мой сосед.
     - Как видите, - отвечал я. - Да и вам не спится?
     - Мне никогда не спится.
     - Как же так?
     - Да так. Я засыпаю сам и не знаю отчего; лежу, лежу, да и засну.
     - Зачем же вы ложитесь в постель, прежде чем вам спать захочется?
     - А что ж прикажете делать?
     Я не отвечал на вопрос моего соседа.
     - Удивляюсь я, - продолжал он после небольшого молчания, - отчего здесь
блох нету. Кажется, где бы им и быть?
     - Вы словно о них сожалеете, - заметил я.
     - Нет, не сожалею; но я во всем люблю последовательность.
     "Вот как, - подумал я, - какие слова употребляет".
     Сосед опять помолчал.
     - Хотите со  мной об  заклад побиться?  -  заговорил он  вдруг довольно
громко.
     - О чем?
     Меня мой сосед начинал забавлять.
     - Гм... о чем? А вот о чем: я уверен, что вы меня принимаете за дурака.
     - Помилуйте, - пробормотал я с изумлением.
     - За степняка, за невежу... Сознайтесь...
     - Я вас не имею удовольствия знать,  -  возразил я.  -  Почему вы могли
заключить...
     - Почему!  Да  по  одному  звуку  вашего голоса:  вы  так  небрежно мне
отвечаете... А я совсем не то, что вы думаете...
     - Позвольте...
     - Нет,  вы позвольте.  Во-первых, я говорю по-французски не хуже вас, а
по-немецки даже лучше;  во-вторых,  я  три года провел за границей:  в одном
Берлине прожил восемь месяцев.  Я Гегеля изучил,  милостивый государь,  знаю
Гете наизусть; сверх того, я долго был влюблен в дочь германского профессора
и  женился  дома  на  чахоточной барышне,  лысой,  но  весьма  замечательной
личности. Стало быть, я вашего поля ягода; я не степняк, как вы полагаете...
Я тоже заеден рефлексией, и непосредственного нет во мне ничего.
     Я  поднял  голову  и  с  удвоенным вниманием посмотрел на  чудака.  При
тусклом свете ночника я едва мог разглядеть его черты.
     - Вот вы теперь смотрите на меня, - продолжал он, поправив свой колпак,
- и,  вероятно, самих себя спрашиваете: как же это я не заметил его сегодня?
Я вам скажу, отчего вы меня не заметили, - оттого, что я не возвышаю голоса;
оттого,  что я прячусь за других, стою за дверьми, ни с кем не разговариваю;
оттого,  что дворецкий с подносом, проходя мимо меня, заранее возвышает свой
локоть в уровень моей груди...  А отчего все это происходит? От двух причин:
во-первых,  я беден, а во-вторых, я смирился... Скажите правду, ведь вы меня
не заметили?
     - Я действительно не имел удовольствия...
     - Ну да, ну да, - перебил он меня, - я это знал.
     Он приподнялся и скрестил руки; длинная тень его колпака перегнулась со
стены на потолок.
     - А признайтесь-ка,  -  прибавил он,  вдруг взглянув на меня сбоку, - я
должен вам казаться большим чудаком,  как говорится,  оригиналом, или, может
быть,  пожалуй,  еще  чем-нибудь похуже:  может  быть,  вы  думаете,  что  я
прикидываюсь чудаком?
     - Я вам опять-таки должен говорить, что я вас не знаю...
     Он на мгновение потупился.
     - Почему я  с  вами,  вовсе мне  незнакомым человеком,  так  неожиданно
разговорился - господь, господь один ведает! (Он вздохнул.) Не вследствие же
родства наших душ!  И вы,  и я,  мы оба порядочные люди, то есть эгоисты: ни
вам до меня, ни мне до вас нет ни малейшего дела; не так ли? Но нам обоим не
спится...  Отчего ж  не  поболтать?  Я  же  в  ударе,  а  это со  мной редко
случается.  Я,  видите ли,  робок,  и робок не в ту силу,  что я провинциал,
нечиновный,  бедняк,  а  в  ту силу,  что я страшно самолюбивый человек.  Но
иногда,  под  влиянием благодатных обстоятельств,  случайностей,  которых я,
впрочем,  ни определить,  ни предвидеть не в состоянии, робость моя исчезает
совершенно,  как вот теперь;  например.  Теперь поставьте меня лицом к  лицу
хоть с самим Далай-Ламой,  -  я и у него табачку попрошу понюхать. Но, может
быть, вам спать хочется?
     - Напротив,  -  поспешно  возразил  я,  -  мне  очень  приятно  с  вами
разговаривать.
     - То  есть я  вас потешаю,  хотите вы сказать...  Тем лучше...  Итак-с,
доложу вам,  меня здесь величают оригиналом,  то  есть величают те,  которым
случайным образом,  между прочей дребеденью, придет и мое имя на язык. "Моей
судьбою очень никто не  озабочен".  Они думают уязвить меня...  О  боже мой!
если б  они знали...  да я именно и гибну оттого,  что во мне решительно нет
ничего оригинального,  ничего,  кроме  таких  выходок,  как,  например,  мой
теперешний разговор с вами;  но ведь эти выходки гроша медного не стоят. Это
самый дешевый и самый низменный род оригинальности.
     Он повернулся ко мне лицом и взмахнул руками.
     - Милостивый государь!  -  воскликнул он.  -  Я того мнения, что вообще
одним оригиналам житье на земле;  они одни имеют право жить. Mon verre n'est
pas  grand,  mais  je  bois dans mon  verre*,  сказал кто-то.  Видите ли,  -
прибавил он вполголоса,  - как я чисто выговариваю французский язык. Что мне
в том, что у тебя голова велика и уместительна и что понимаешь ты все, много
знаешь,  за веком следишь,  - да своего-то, особенного, собственного, у тебя
ничего нету!  Одним складочным местом общих мест на свете больше, - да какое
кому от этого удовольствие? Нет, ты будь хоть глуп, да по-своему! Запах свой
имей,  свой собственный запах,  вот что!  И не думайте, чтобы требования мои
насчет этого запаха были велики...  Сохрани бог!  Таких оригиналов пропасть:
куда ни  погляди -  оригинал;  всякий живой человек оригинал,  да я-то в  их
число не попал!
     ______________
     * Мой стакан невелик, но я пью из своего стакана (франц.).

     - А между тем,  - продолжал он после небольшого молчания, - в молодости
моей какие возбуждал я  ожидания!  Какое высокое мнение я  сам питал о своей
особе перед отъездом за границу,  да и в первое время после возвращения! Ну,
за  границей я  держал ухо  востро,  все  особнячком пробирался,  как  оно и
следует нашему  брату,  который все  смекает себе,  смекает,  а  под  конец,
смотришь, - ни аза не смекнул!
     - Оригинал,  оригинал!  -  подхватил он, с укоризной качая головой... -
Зовут меня оригиналом... А на деле-то оказывается, что нет на свете человека
менее оригинального, чем ваш покорнейший слуга. Я, должно быть, и родился-то
в подражание другому... Ей-богу! Живу я тоже словно в подражание разным мною
изученным сочинителям,  в  поте лица живу;  и  учился-то я,  и  влюбился,  и
женился,  наконец,  словно не по собственной охоте, словно исполняя какой-то
не то долг, не то урок, - кто его разберет!
     Он сорвал колпак с головы и бросил его на постель.
     - Хотите,  я  вам  расскажу жизнь мою,  -  спросил он  меня  отрывистым
голосом, - или, лучше, несколько черт из моей жизни?
     - Сделайте одолжение.
     - Или нет,  расскажу-ка я вам лучше,  как я женился. Ведь женитьба дело
важное,  пробный камень всего человека;  в ней, как в зеркале, отражается...
Да это сравнение слишком избито... Позвольте, я понюхаю табачку.
     Он  достал  из-под  подушки табакерку,  раскрыл ее  и  заговорил опять,
размахивая раскрытой табакеркой.
     - Вы,  милостивый государь,  войдите в мое положение...  Посудите сами,
какую,  ну,  какую,  скажите на  милость,  какую  пользу  мог  я  извлечь из
энциклопедии Гегеля? Что общего, скажите, между этой энциклопедией и русской
жизнью?  И  как  прикажете применить ее  к  нашему  быту,  да  не  ее  одну,
энциклопедию, а вообще немецкую философию... скажу более - науку?
     Он подпрыгнул на постели и забормотал вполголоса, злобно стиснув зубы:
     - А,  вот как, вот как!.. Так зачем же ты таскался за границу? Зачем не
сидел дома да не изучал окружающей тебя жизни на месте?  Ты бы и потребности
ее узнал,  и  будущность,  и  насчет своего,  так сказать,  призвания тоже в
ясность бы пришел...  Да помилуйте,  -  продолжал он, опять переменив голос,
словно оправдываясь и робея,  -  где же нашему брату изучать то, чего еще ни
один умница в книгу не вписал!  Я бы и рад был брать у ней уроки,  у русской
жизни-то,  -  да молчит она,  моя голубушка. Пойми меня, дескать, так; а мне
это  не  под  силу:  мне  вы  подайте вывод,  заключенье мне  представьте...
Заключенье?  - Вот тебе, говорят, и заключенье: послушай-ка наших московских
- не соловьи,  что ли?  -  Да в  том-то и  беда,  что они курскими соловьями
свищут,  а не по-людскому говорят... Вот я подумал, подумал - ведь наука-то,
кажись,  везде одна,  и истина одна,  - взял да и пустился, с богом, в чужую
сторону,  к нехристям...  Что прикажете!  -  молодость,  гордость обуяла. Не
хотелось,  знаете,  до времени заплыть жиром,  хоть оно, говорят, и здорово.
Да,  впрочем,  кому природа не  дала мяса,  не видать тому у  себя на теле и
жиру!
     - Однако,  -  прибавил он,  подумав немного,  -  я, кажется, обещал вам
рассказать, каким образом я женился. Слушайте же. Во-первых, доложу вам, что
жены моей уже более на свете не имеется,  во-вторых...  а во-вторых, я вижу,
что мне придется рассказать вам мою молодость,  а то вы ничего не поймете...
Ведь вам не хочется спать?
     - Нет, не хочется.
     - И  прекрасно.  Вы  послушайте-ка...  вот в  соседней комнате господин
Кантагрюхин храпит  как  неблагородно!  Родился я  от  небогатых родителей -
говорю родителей,  потому что, по преданью, кроме матери, был у меня и отец.
Я  его  не  помню;  сказывают,  недалекий был  человек,  с  большим носом  и
веснушками, рыжий и в одну ноздрю табак нюхал; в спальне у матушки висел его
портрет,   в  красном  мундире  с  черным  воротником  по  уши,  чрезвычайно
безобразный.  Мимо его меня,  бывало, сечь водили, и матушка моя мне в таких
случаях всегда на  него показывала,  приговаривая:  он  бы  еще тебя не так.
Можете себе представить,  как это меня поощряло. Ни брата у меня не было, ни
сестры;  то  есть,  по  правде сказать,  был какой-то братишка завалящий,  с
английской болезнью на  затылке,  да  что-то скоро больно умер...  И  зачем,
кажись,  английской болезни забраться Курской губернии в Щигровский уезд? Но
дело не  в  том.  Воспитанием моим занималась матушка со  всем стремительным
рвением степной помещицы: занималась она им с самого великолепного дня моего
рождения до  тех  пор,  пока мне стукнуло шестнадцать лет...  Вы  следите за
ходом моего рассказа?
     - Как же, продолжайте.
     - Ну,  хорошо.  Вот,  как  стукнуло мне  шестнадцать лет,  матушка моя,
нимало не  медля,  взяла  да  прогнала моего  французского гувернера,  немца
Филиповича  из  нежинских  греков;   свезла  меня  в   Москву,   записала  в
университет, да и отдала всемогущему свою душу, оставив меня на руки родному
дяде моему,  стряпчему Колтуну-Бабуре,  птице,  не  одному Щигровскому уезду
известной.  Родной  дядя  мой,  стряпчий Колтун-Бабура,  ограбил  меня,  как
водится,  дочиста...  Но дело опять-таки не в том. В университет вступил я -
должно   отдать   справедливость  моей   родительнице  -   довольно   хорошо
подготовленный;  но недостаток оригинальности уже и  тогда во мне замечался.
Детство мое нисколько не отличалось от детства других юношей: я так же глупо
и вяло рос,  словно под периной, так же рано начал твердить стихи наизусть и
киснуть,  под предлогом мечтательной наклонности...  к чему бишь?  -  да,  к
прекрасному...  и прочая. В университете я не пошел другой дорогой: я тотчас
попал в кружок.  Тогда времена были другие...  Но вы, может быть, не знаете,
что такое кружок? Помнится, Шиллер сказал где-то:

                     Gefahrlich ist's den Leu zu wecken,
                     Und schreklich ist des Tigers Lahn,
                     Doch das schrecklichste der Schrecken -
                     Das ist der Mensch in seinnem Wahn!*
     ______________
     * Опасно будить льва,
     И страшен зуб тигра,
     Но самое ужасное из всех ужасов -
     Это человек в его безумии! (нем.).

     Он,  уверяю вас,  он не то хотел сказать; он хотел сказать: Das ist ein
"кружок"... in der Stadt Moskau!
     - Да что ж вы находите ужасного в кружке? - спросил я.
     Мой сосед схватил свой колпак и надвинул его себе на нос.
     - Что я нахожу ужасного?  -  вскрикнул он. - А вот что: кружок - да это
гибель  всякого  самобытного  развития;  кружок  -  это  безобразная  замена
общества,  женщины,  жизни; кружок... о, да постойте; я вам скажу, что такое
кружок!  Кружок - это ленивое и вялое житье вместе и рядом, которому придают
значение  и  вид  разумного дела;  кружок  заменяет  разговор рассуждениями,
приучает к  бесплодной болтовне,  отвлекает вас от  уединенной,  благодатной
работы,  прививает вам литературную чесотку; лишает вас, наконец, свежести и
девственной крепости души.  Кружок -  да  это  пошлость и  скука под  именем
братства  и  дружбы,  сцепление  недоразумений и  притязаний  под  предлогом
откровенности и  участия;  в  кружке,  благодаря праву  каждого  приятеля во
всякое  время  и  во  всякий  час  запускать свои  неумытые пальцы прямо  во
внутренность товарища,  ни у кого нет чистого,  нетронутого места на душе; в
кружке  поклоняются  пустому  краснобаю,  самолюбивому умнику,  довременному
старику, носят на руках стихотворца бездарного, но с "затаенными" мыслями; в
кружке молодые,  семнадцатилетние малые хитро и мудрено толкуют о женщинах и
любви,  а перед женщинами молчат или говорят с ними, словно с книгой, - да и
о  чем  говорят!  В  кружке  процветает  хитростное  красноречие;  в  кружке
наблюдают друг за другом не хуже полицейских чиновников...  О кружок!  ты не
кружок; ты заколдованный круг, в котором погиб не один порядочный человек!
     - Ну, это вы преувеличиваете, позвольте вам заметить, - прервал я его.
     Мой сосед молча посмотрел на меня.
     - Может быть,  господь меня  знает,  может быть.  Да  ведь нашему брату
только одно удовольствие и осталось - преувеличивать. Вот-с таким-то образом
прожил я  четыре года в  Москве.  Не в  состоянии я описать вам,  милостивый
государь,  как  скоро,  как  страшно скоро прошло это время;  даже грустно и
досадно вспомнить.  Встанешь,  бывало,  поутру,  и словно с горы на салазках
покатишься...  Смотришь,  уж и  примчался к  концу;  вот уж и вечер;  вот уж
заспанный слуга и  натягивает на  тебя  сюртук -  оденешься и  поплетешься к
приятелю и  давай трубочку курить,  пить жидкий чай стаканами да толковать о
немецкой философии, любви, вечном солнце духа и прочих отдаленных предметах.
Но и тут встречал я оригинальных, самобытных людей: иной, как себя ни ломал,
как ни гнул себя в дугу, а все природа брала свое; один я, несчастный, лепил
самого  себя,  словно  мягкий воск,  и  жалкая моя  природа ни  малейшего не
оказывала сопротивления! Между тем мне стукнуло двадцать один год. Я вступил
во  владение  своим  наследством,   или,   правильнее,   тою  частью  своего
наследства,   которую  мой   опекун   заблагорассудил  мне   оставить,   дал
доверенность  на  управление  всеми  вотчинами  вольноотпущенному  дворовому
человеку Василью Куряшеву и уехал за границу,  в Берлин.  За границей пробыл
я,  как я уже имел удовольствие вам донести,  три года. И что ж? И там, и за
границей,  я  остался тем же неоригинальным существом,  Во-первых,  нечего и
говорить, что собственно Европы, европейского быта я не узнал ни на волос; я
слушал немецких профессоров и  читал немецкие книги на  самом месте рождения
их...  вот в чем состояла вся разница.  Жизнь вел я уединенную, словно монах
какой;  снюхивался с отставными поручиками, удрученными, подобно мне, жаждой
знанья,  весьма,  впрочем,  тугими на понимание и не одаренными даром слова;
якшался с  тупоумными семействами из  Пензы  и  других хлебородных губерний;
таскался по кофейным,  читал журналы,  по вечерам ходил в театр. С туземцами
знался я мало,  разговаривал с ними как-то напряженно и никого из них у себя
не   видал,   исключая  двух  или   трех  навязчивых  молодчиков  еврейского
происхождения,  которые то и дело забегали ко мне да занимали у меня деньги,
- благо der  Russe верит,  Странная игра  случая занесла меня наконец в  дом
одного из моих профессоров;  а именно вот как: я пришел к нему записаться на
курс,  а  он  вдруг возьми да  и  пригласи меня к  себе на  вечер.  У  этого
профессора было две дочери, лет двадцати семи, коренастые такие - бог с ними
- носы такие великолепные,  кудри в завитках и глаза бледно-голубые,  а руки
красные с белыми ногтями. Одну звали Линхен, другую Минхен. Начал я ходить к
профессору.  Надобно вам сказать,  что этот профессор был не то что глуп,  а
словно ушибен: с кафедры говорил довольно связно, а дома картавил и очки все
на  лбу  держал;  притом  ученейший был  человек...  И  что  же?  Вдруг  мне
показалось,  что я  влюбился в  Линхен,  -  да  целых шесть месяцев этак все
казалось.  Разговаривал я с ней,  правда, мало, - больше так на нее смотрел;
но читал ей вслух разные трогательные сочинения, пожимал ей украдкой руки, а
по вечерам мечтал с ней рядом,  упорно глядя на луну,  а не то просто вверх.
Притом она  так  отлично варила кофе!..  Кажется,  чего  бы  еще?  Одно меня
смущало:  в самые,  как говорится, мгновения неизъяснимого блаженства у меня
отчего-то все под ложечкой сосало и  тоскливая,  холодная дрожь пробегала по
желудку.  Я  наконец не выдержал такого счастья и  убежал.  Целых два года я
провел еще  после того за  границей:  был  в  Италии,  постоял в  Риме перед
Преображением,  и перед Венерой во Флоренции постоял;  внезапно повергался в
преувеличенный восторг, словно злость на меня находила; по вечерам пописывал
стишки,  начинал дневник;  словом,  и  тут вел себя,  как все.  А между тем,
посмотрите,  как легко быть оригинальным.  Я,  например,  ничего не смыслю в
живописи и ваянии... Сказать бы мне это просто вслух... нет, как можно! Бери
чичерона, беги смотреть фрески...
     Он опять потупился и опять скинул колпак.
     - Вот вернулся я наконец на родину,  -  продолжал он усталым голосом, -
приехал в  Москву.  В  Москве удивительная произошла со  мною  перемена.  За
границей я  больше молчал,  а тут вдруг заговорил неожиданно бойко и в то же
самое время возмечтал о  себе бог ведает что.  Нашлись снисходительные люди,
которым  я  показался  чуть  не  гением;  дамы  с  участием  выслушивали мои
разглагольствования;  но я не сумел удержаться на высоте своей славы. В одно
прекрасное утро родилась на мой счет сплетня (кто ее произвел на свет божий,
не  знаю:  должно быть,  какая-нибудь старая дева  мужеского пола,  -  таких
старых  дев  в  Москве  пропасть),  родилась и  принялась пускать отпрыски и
усики, словно земляника. Я запутался, хотел выскочить, разорвать прилипчивые
нити,  - не тут-то было... Я уехал. Вот и тут я оказался вздорным человеком;
мне бы  преспокойно переждать эту напасть,  вот как выжидают конца крапивной
лихорадки,  и те же снисходительные люди снова раскрыли бы мне свои объятия,
те  же  дамы снова улыбнулись бы  на  мои  речи...  Да  вот в  чем беда:  не
оригинальный  человек.  Добросовестность  вдруг,  изволите  видеть,  во  мне
проснулась:  мне что-то стыдно стало болтать,  болтать без умолку, болтать -
вчера на Арбате,  сегодня на Трубе,  завтра на Сивцевом-Вражке,  и все о том
же...  Да коли этого требуют?  Посмотрите-ка на настоящих ратоборцев на этом
поприще:  им это нипочем;  напротив, только этого им и нужно; иной двадцатый
год работает языком,  и все в одном направлении...  Что значит уверенность в
самом себе и  самолюбие!  И у меня оно было,  самолюбие,  да и теперь еще не
совсем угомонилось...  Да  тем-то  и  плохо,  что  я,  опять-таки скажу,  не
оригинальный человек, на серединке остановился: природе следовало бы гораздо
больше самолюбия мне отпустить либо вовсе его не  дать.  Но  на первых порах
мне действительно круто пришлось;  притом и  поездка за границу окончательно
истощила мои средства,  а на купчихе с молодым,  но уже дряблым телом, вроде
желе,  я  жениться не хотел,  -  и  удалился к  себе в деревню.  Кажется,  -
прибавил мой сосед,  опять взглянув на меня сбоку, - я могу пройти молчанием
первые  впечатления деревенской жизни,  намеки  на  красоту  природы,  тихую
прелесть одиночества и прочее...
     - Можете, можете, - возразил я.
     - Тем более,  -  продолжал рассказчик,  - что это все вздор, по крайней
мере что до меня касается.  Я  в деревне скучал,  как щенок взаперти,  хотя,
признаюсь,  проезжая  на  возвратном  пути  в  первый  раз  весною  знакомую
березовую рощу,  у  меня  голова закружилась и  забилось сердце от  смутного
сладкого ожидания.  Но  эти  смутные ожидания,  вы  сами знаете,  никогда не
сбываются,  а  напротив,  сбываются другие вещи,  которых вовсе не ожидаешь,
как-то:  падежи,  недоимки,  продажи с публичного торгу и прочая,  и прочая.
Перебиваясь кое-как со  дня на день при помощи бурмистра Якова,  заменившего
прежнего управляющего и оказавшегося впоследствии времени таким же,  если не
большим,  грабителем да  сверх того  отравлявшего мое  существование запахом
своих  дегтярных сапогов,  вспомнил я  однажды  об  одном  знакомом соседнем
семействе, состоявшем из отставной полковницы и двух дочерей, велел заложить
дрожки и поехал к соседям.  Этот день должен навсегда остаться мне памятным:
шесть месяцев спустя женился я на второй дочери полковницы!..
     Рассказчик опустил голову и поднял руки к небу.
     - И  между тем,  -  продолжал он с жаром,  -  я бы не желал внушить вам
дурное мнение о  покойнице.  Сохрани бог!  Это было существо благороднейшее,
добрейшее,  существо любящее и  способное на всякие жертвы,  хотя я  должен,
между нами,  сознаться,  что, если бы я не имел несчастия ее лишиться, я бы,
вероятно,  не был в  состоянии разговаривать сегодня с вами,  ибо еще до сих
пор цела балка в  грунтовом моем сарае,  на которой я неоднократно собирался
повеситься!
     - Иным грушам,  -  начал он  опять после небольшого молчания,  -  нужно
некоторое время полежать под  землей в  подвале,  для того чтобы войти,  как
говорится,  в настоящий свой вкус; моя покойница, видно, тоже принадлежала к
подобным  произведениям  природы.   Только   теперь  отдаю   я   ей   полную
справедливость.  Только  теперь,  например,  воспоминания об  иных  вечерах,
проведенных мною с  ней  до  свадьбы,  не  только не  возбуждают во  мне  ни
малейшей горечи,  но,  напротив, трогают меня чуть не до слез. Люди они были
небогатые;  дом их, весьма старинный, деревянный, но удобный, стоял на горе,
между  заглохшим садом  и  заросшим двором.  Под  горой  текла река  и  едва
виднелась сквозь густую листву.  Большая терраса вела из дому в  сад,  перед
террасой красовалась продолговатая клумба,  покрытая розами; на каждом конце
клумбы росли две акации, еще в молодости переплетенные в виде винта


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |  29 |