Несчастная

Несчастная


     ...Да, да,-начал  Петр Гаврилович,-тяжелые то были дни... и не хотелось
бы  возобновлять  их  в  памяти...  Но  я  дал  вам  обещание;  придется все
рассказать. Слушайте.


I


     Я  жил тогда  (зимою  1835 года) в  Москве,  у  тетушки, родной  сестры
покойной матушки. Мне было восемнадцать лет: я только что перешел со второго
на  третий курс  "словесного" факультета  (в то  время он  так  назывался) в
Московском университете.  Тетушка  моя  была женщина тихая и кроткая, вдова.
Она занимала большой деревянный дом на Остоженке, теплый-претеплый, каких, я
полагаю, кроме Москвы нигде не найдешь, и почти ни с кем не видалась, сидела
с утра до вечера  в  гостиной  с двумя компаньонками, кушала цветочный  чай,
раскладывала пасьянс и то и дело приказывала покурить. Компаньонки  бежали в
переднюю,  несколько  минут спустя старый слуга в  ливрейном  фраке приносил
медный таз  с пучком мяты  на раскаленном кирпиче  и, торопливо выступая  по
узким половикам, поливал ее уксусом. Белый пар  обдавал его сморщенное лицо,
он  хмурился  и  отворачивался,  а  канарейки  в  столовой  так  и  трещали,
раздраженные шипением курева.
     Тетушка очень любила и баловала меня, круглого сироту. Она отдала  весь
антресоль  в  полное мое распоряжение. Меблированы  были  мои комнаты весьма
изящно, уж вовсе не по-студенчески: в спальне красовались розовые занавески,
и  кисейный  полог  с  голубыми  помпончиками возвышался над  кроватью.  Эти
помпончики меня, признаюсь,  несколько смущали: по  моему  понятию, подобные
"нежности" должны были уронить меня в глазах моих товарищей. Они и без  того
прозвали  меня  институткой:  я никак не  мог  заставить себя курить  табак.
Занимался
     я,  что  греха таить, плохо, особенно  в начале  курса:  много выезжал.
Тетушка подарила мне  широкие генеральские сани с мед-вежьею полостью и пару
откормленных вяток. "Благородные"  дома я посещал редко, но в театре был как
свой  -  и пропасть поедал пирожков  по кондитерским. Со всем тем я