За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Несчастная



придерживался всего национального,
сам  называл  себя русаком, смеялся над немецкой  одеждой, которую,  однако,
носил; сослал  в дальнюю деревню повара, за воспитание которого Иван Матвеич
заплатил большие деньги,- сослал его  за то, что  тот  не  сумел приготовить
рассольника с гусиными шейками. Из алтаря Семен Матвеич подтягивал  дьячкам,
а когда девушек сгоняли хоровод водить и песни играть, он и им подтягивал  и
подтопывал, и щеки им щипал... Впрочем, он скоро уехал в Петербург и оставил
моего вот-чима чуть не полным властелином всего имения.
     Горькие  дни  начались для меня...  Единственным  моим  утешением  была
музыка, и я предалась ей всею душой. К счастью, г. Ратч был  очень занят, но
при всяком удобном случае он давал мне чувствовать свою вражду; по обещанию,
"не забывал" мне мпргп отказа. Он помыкал мною, заставлял меня переписывать
     свои  длинные  и  лживые донесения  Семену  Матвеичу,  поправлять в них
орфографические ошибки; я принуждена была беспрекословно ему повиноваться, и
я повиновалась.Онобъявил.что смирит  меня, сделает меня шелковою. "Что это у
вас  за бунтовщицкие  глаза? - кричал он иногда  за обедом, напившись пива и
стуча по столу ладонью,- вы, может быть, думаете: я, дескать, молчалива, как
овечка, стало быть я права...  Нет! Вы извольте глядеть  на  меня тоже,  как
овечка!" Положение  мое становилось  возмутительно, невыносимо... сердце мое
ожесточалось. Что-то опасное стало все чаще и чаще подниматься в нем; ночи я
проводила без  сна  и  без огня, все  думала, думала, и в наружном мраке,  в
темноте внутренней созревало  страшное решение. Приезд  Семена  Матвеича дал
другое направление моим мыслям.
     Его  никто не  ожидал: осень давно наступила. Оказалось, что он вышел в
отставку по неприятности: он надеялся получить александровскую ленту - а ему
дали табатерку. Недовольный правительством, которое не оценило его талантов,
петербургским обществом, которое выказало ему мало сочувствия и не разделяло
его негодования, он решился поселиться в деревне, посвятить себя  хозяйству.
Он приехал один.  Сын его,  Михаил Семеныч, приехал позже, на  праздники,  к
Новому году. Мой вотчим почти не выходил из кабинета Семена  Матвеича: фавор
его еще усилился. Меня  он оставил в  покое;  не до меня  ему было  тогда...
Семену Матвеичу вздумалось затеять бумажную фабрику. В мануфактурном деле г.
Ратч не смыслил ничего, и Семен Матвеич знал, что ничего не смыслит; но зато
мой вотчим был  "исполнитель" (любимое тогдашнее  слово),  "Аракчеев!" Семен
Матвеич  именно  так и  называл  его "мой  Аракчеев!" "Сего мне достаточно,-
уверял  Семен   Матвеич,-  при   усердии  направление  я   сам  дам".  Среди
многочисленных хлопот  по  фабрике,  по  имению,  по  заведению  канцелярии,
канцелярских  порядков,  новых  званий  и должностей  Семен  Матвеич  успел,
однако, обратить и на меня внимaние. Меня позвали однажды вечером в гостиную
и заставили играть на фортепиано: Семен Матвеич музыку любил еще меньше, чем
покойник,  однако одобрил и поблагодарил  меня, а  на  другой  день  я  была
приглашена к обеденному  столу.  После обеда Семен Матвеич довольно долго со
мной  разговаривал,  расспрашивал  меня,  смеялся  иным моим  ответам, хотя,
помнится,  ничего  в  них  не  было   забавного,  и   так  странно  на  меня
досматривал...  Мне неловко становилось. Не любила  я его глаз; не любила их
откровенного  выраженья, их светлого взора... Мне всегда казалось, что самая
эта откровенность  скрывала  что-то  нехорошее, что под этим светлым блеском
темно там  у него  на душе. "Вы у  меня лект-рисой не  будете,-  объявил мне
наконец  Семен Матвеич, как-то гадливо охорашиваясь и одергиваясь,- я, слава
богу, еще не ослеп и читать могу сам, но  кофей мне из ваших ручек покажется
вкуснее, и вашу  игру  на фортепиано я буду слушать с удовольствием".  После
этого дня я уже постоянно ходила обедать в гос-
     подский дом и оставалась в гостиной иногда до вечера. Попала и  я,  так
же  как мой вотчим,  в милость; не на радость была мне она. Семен Матвеич, я
должна  в  этом  признаться, оказывал  мне  некоторое уважение;  но  в  этом
человеке, я это  чувствовала, было что-то такое, что отталкивало, что пугало
меня. И это  "что-то" высказывалось не  словами,  а  в глазах  его,  в  этих
нехороших глазах, да еще в его  хохоте. Он никогда не говорил со мною о моем
отце, о  своем  брате, и  мне казалось, что  он  избегал этого разговора  не
потому, что не желал возбуждать во мне честолюбивых мыслей или притязании, а
по  другой  причине,  в  которую я  тогда  не  умела  вдуматься,  но которая
заставляла меня недоумевать  и краснеть... К  святкам приехал его сын Михаил
Семеныч.
     Ах, я чувствую, я не могу продолжать так же, как начала;
     слишком  горестны  эти  воспоминания.  Особенно  теперь  мне невозможно
спокойно рассказывать... И к чему скрываться? Я  полюбила Мишеля, и он  меня
полюбил.
     Как  это случилось, я тоже  рассказывать не стану.  Знаю, что  с самого
того  вечера,  когда он  вошел в гостиную (я сидела за  фортепиано и  играла
сонату Вебера), когда он вошел, красивый и стройный, в бархатном тулупчике и
валенках,  как  был,  прямо  с  мороза, и,  встряхнув заиндевевшею  собольею
шапкой, прежде чем поздоровался с  отцом, быстро глянул на меня и удивился,-
знаю я,  что с  того вечера  я уже не могла  забыть его, не могла забыть его
молодое доброе лицо. Он  заговорил... и  голос  его так  и прильнул  к моему
сердцу... Мужественный  и  тихий  голос,  и  в каждом  звуке  такая честная,
честная  душа! Семен Матвеич обрадовался приезду сына,  обнял его, но тотчас
же спросил:
     "На две  недели? а? В отпуск? а?" - и услал меня. Я долго сидела у себя
под окном  и глядела  на огни,  забегавшие в  комнатах  господского дома.  Я
следила за ними, я прислушивалась  к новым незнакомым голосам, меня занимала
эта оживленная тревога, и  что-то новое, незнакомое, светлое тоже перебзгало
по моей Душе...
     На другой же день пред обедом я имела первый разговор с ним. Он зашел к
моему вотчиму по


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |