За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Несчастная



ласковый и  благосклонный  взор?  У  меня  был
двоюродный  брат, который  от  падучей  болезни  впал в  идиотизм...  Фустов
походил на него в эту минуту. Я поспешно приподнялся.
     - Что такое? Что с тобою? Господи! Он ничего не отвечал.
     -  Да  что  случилось?  Фустов?  Говори  же!  Сусанна?.. Фустов  слегка
встрепенулся.
     - Она...-начал он сиплым голосом и умолк.
     - Что с нею? Ты ее видел? Он уставился на меня.
     - Ее уж нет.
     - Как нет?
     - Совсем нет. Она умерла. Я вскочил с постели.
     - Как умерла! Сусанна? Умерла? Фустов опять отвел глаза в сторону.
     - Да, умерла; в полночь.
     "Он рехнулся!" - мелькнуло у меня в голове.
     - В полночь! Да теперь который час?
     - Теперь восемь часов утра. Мне прислали сказать. Ее завтра хоронят.
     Я схватил его за руку.
     - Александр, ты не бредишь? Ты в своем уме?
     - Я в своем  уме,- отвечал он.-  Я, как узнал это, сейчас отправился  к
тебе.
     Сердце во мне болезненно окаменело, как это всегда бывает при убеждении
в невозвратно совершившейся беде.
     - Боже  мой!  Боже мой! Умерла! -  твердил  я.-  Как  это возможно! Так
внезапно! Или, может быть, она сама лишила себя жизни?
     - Не знаю,- проговорил Фустов.-  Ничего не знаю. Мне сказали: в полночь
скончалась. И завтра хоронить будут.
     "В полночь,- подумал я...- Стало быть,  она была  еще жива вчера, когда
она мне почудилась на окне, когда я умолял его бежать к ней..."
     - Она была еще жива вчера, когда ты посылал меня к
     Ивану Демьянычу,- промолвил Фустов, словно угадав мою мысль.
     "Как же мало он знал ее! - подумал  я опять.- Как мало мы оба ее знали!
Восторженная  голова, говорил он,  все молодые девушки так... А в  ту  самую
минуту она, быть может, подносила к губам... Возможно ли  любить кого-нибудь
и так грубо в нем ошибаться?"
     Фустов  неподвижно  стоял пред  моею кроватью, с повисшими  руками, как
виноватый.


XXII


     Я наскоро оделся.
     - Что же ты намерен теперь делать, Александр?- спросил я.
     Он посмотрел  на меня  с  недоуменьем, как  бы  дивясь  нелепости моего
вопроса. И в самом деле, что было делать?
     - Ты, однако, не можешь не  пойти к ним,- начал я.-  Ты должен  узнать,
как  это случилось; тут,  может быть, преступление скрывается. От этих людей
всего  ожидать следует...  Это все на чистую воду  вывести следует. Вспомни,
что стоит в ее тетрадке: пенсия прекращается в случае замужества, а в случае
смерти  переходит к Ратчу.  Во  всяком случае, последний долг  отдать  надо,
поклониться праху!
     Я говорил Фустову как  наставник, как старший брат.  Среди всего  этого
ужаса, горя, изумления какое-то невольное чувство превосходства над Фустовым
внезапно  проявилось во  мне... Оттого  ли,  что  я  видел  его  подавленным
сознаньем своей вины, потерявшимся, уничтоженным; оттого ли,  что несчастье,
поразив человека, почти всегда его роняет, спускает его ниже в мнении других
-"стало,  мол, ты плох, коли  не умел  увернуться!" - господь ведает! Только
Фустов  мне  казался  почти ребенком,  и жалко  было  мне  его, и  понимал я
необходимость  строгости.  Я  протягивал  ему руку  сверху  вниз. Одно  лишь
женское сожаление не идет сверху вниз.
     Но  Фустов продолжал  глядеть  на  меня  тупо  и дико,- мой  авторитет,
очевидно,  не действовал  на него,- и  на  мой  вторичный  вопрос: "Ведь  ты
пойдешь к ним?" - отвечал: "Нет, не пойду".
     -  Как же это, помилуй! Неужели ты не захочешь сам узнать, расспросить:
как,  что?  Может  быть,  она  оставила  письмо... документ  какой-нибудь...
помилуй!
     Фустов покачал головой.
     - Я не могу пойти туда,-  промолвил он.- Я затем и пришел к тебе, чтобы
попросить тебя... вместо меня... А я не могу... не могу...
     Фустов  вдруг  присел  к столу,  закрыл  лицо  обеими руками и  зарыдал
горько.
     - Ах, ах,- твердил  он сквозь слезы,- ах, бедная... бедняжка... я лю...
я любил ее... ах, ах!
     Я стоял возле него, и, должен сознаться, никакого участия не возбуждали
во мне эти бесспорно искренние рыданья; я только удивлялся тому,  что Фустов
мог  так плакать, и мне  показалось, что я теперь понял, какой  он маленький
человек и как я, на его месте, поступил бы совсем иначе. Вот  и подите после
этого!   Если  бы   Фустов  остался  совершенно  спокоен,  я,  быть   может,
возненавидел бы его,  возымел бы к  нему отвращение, но он не упал бы в моем
мнении...  Престиж бы  его сохранился, Дон-Жуан остался бы Дон-Жуаном! Очень
поздно в жизни - и только после многих опытов - научается человек, при  виде
действительного  падения  или слабости собрата, сочувствовать ему и помогать
ему  без  тайного  самоуслаждения  собственною  добродетелью  и  силой,   а,
напротив,  со  всяческим  смирением   и   пониманием  естественности,  почти
неизбежности вины!


ХХIII


     Я очень храбро и решительно посылал Фустова к  Ратчам, но когда сам я к
ним  отправился часов в двенадцать (Фустов ни за что  не  согласился идти со
мною и только просил меня  отдать ему подробный отчет во всем), когда  из-за
поворота  переулка  издали  глянул  на  меня  их  дом  с  желтоватым  пятном
пригроб-ной свечи в  одном из окон, несказанный страх стеснил мое дыхание, я
бы  охотно вернулся назад... Однако я преодолел  себя и вошел в переднюю.  В
ней  пахло  ладаном  и  воском;  розовая   крыша  гроба,  обитая  серебряным
позументом, стояла в углу, прислоненная к стене. В одной из соседних комнат,
в столовой, гудело, как залетевший шмель, однообразное бормотанье дьячка, Из
гостиной   выглянуло  заспанное   лицо   служанки;   промолвив   вполголоса:
"Поклониться пришли?" - она указала на дверь столовой. Я вошел. Гроб стоял к
дверям  головой;  черные волосы Сусанны  под белым венчиком, над приподнятою
бахромой  подушки,   первые   бросились  мне  в   глаза.   Я   зашел  сбоку,
перекрестился,  поклонился в  землю, взглянул... Боже!  какой горестный вид!
Несчастная! даже  смерть ее не пожалела;  не  придала  ей  -  не  говорю уже
красоты - но  даже. той тишины, умиленной и умилительной тишины, которая


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |