За жизнь писатель пережил многое – широкое признание и несправедливую критику, несчастную любовь и жизнь на чужбине. Был знаком со многими известными людьми современности. Часто думал о будущем своей Родины. И всегда – любил и восхищался русской природой. Всё это несомненно находило своё отражение в его творчестве.

 » Главная страница   » Фотогалерея   » Видеоматериалы
  :::: Романы ::::

» Дворянское гнездо
» Отцы и дети
» Дым
» Рудин
» Новь

  :::: Рассказы и повести ::::

» Первая любовь
» Записки охотника
» Муму
» Несчастная
» Вешние воды
» Ася
» Дневник лишнего человека
» Степной король Лир

  :::: Пьесы ::::

» Месяц в деревне
» Холостяк

  :::: Стихи ::::

» Все стихи Ивана Тургенева



Памятник И. С.Тургеневу на Манежной площади в Москве


Усадьба Тургенева в Спасское-Лутовиново


И.С.Тургенев



Несчастная



потрепал  Ивана Демьяныча по плечу  и назвал его патриотом и душою
общества.
     Мы отправились гуртом в трактир. В трактире, посреди длинной и широкой,
впрочем, совершенно пустой комнаты
     второго этажа, стояли два стола, покрытые бутылками, яствами, приборами
и  окруженные  стульями;  запах штукатурки,  соединенный с  запахом  водки и
постного   масла,  бил  в  нос  и  стеснял  дыхание.  Помощник  квартального
надзирателя,  в качестве распорядителя, усадил священство за почетный конец,
на котором преимущественно столпились кушанья постные; вслед за духовенством
уселись прочие посетители; пир начался. Не хотелось бы мне употреблять такое
праздничное слово: пир; но всякое  другое слово не соответствовало бы  самой
сущности  дела. Сперва все шло довольно тихо,  не без оттенка унылости; уста
жевали,   рюмки  опорожнялись,   -но   слышались   и   вздохи,  быть  может,
пищеварительные,  а  быть   может,  и  сочувственные;   упоминалась  смерть,
обращалось  внимание на  краткость  человеческой жизни, на бренность  земных
надежд;  офицер  путей  сообщения  рассказал  какой-то,  правда военный,  но
наставительный  анекдот;  батюшка  в  камилавке  одобрил  его и сам  сообщил
любопытную  черту  из  жития  преподобного  Ивана  Воина; другой батюшка,  с
прекрасно  причесанными  волосами хоть  обращал больше внимания  на кушанья,
однако также произнес  нечто наставительное насчет  девической непорочности;
но  понемногу  все  изменилось. Лица раскраснелись, голоса  загомонели, смех
вступил в свои права;
     стали   раздаваться   восклицания   порывистые,   послышались  ласковые
наименованья вроде: "братца ты моего миленького", "душки ты моей", "чурки" и
даже "свинтуса этакого"; словом, посыпалось все то, на что так щедра русская
душа,  когда  станет, как говорится, нараспашку. Когда же  наконец захлопали
пробки  цимлянского,  тут  уже  совсем  шумно   стало:  некто  даже  петухом
прокричал, а другой посетитель предложил изгрызть зубами и проглотить рюмку,
из  которой  только  что  выпил  вино. Г-н  Ратч, уже  не  красный, а сизый,
внезапно встал с своего места; он и до того времени  много  шумел и хохотал,
но  тут  он попросил позволения произнесть  спич. "Говорите! Произносите!" -
заголосили  все;  старик  в  капоте  закричал  даже:  "браво!"  и  в  ладоши
захлопал... впрочем, он сидел  уже на полу. Г-н Ратч поднял бокал высоко над
головой и объявил,  что намерен, в кратких, но "впечатлительных" выражениях,
указать на достоинства той прекрасной  души,  которая, "оставив  здесь свою,
так  сказать,  земную  шелуху (die  irdische  Hulie),  воспарила  в небеса и
погрузила...- г. Ратч поправился:  - и погрязла...- Он опять поправился: - и
погрузила..."
     -  Отец  дьякон!  Почтеннейший!  Душа!  -  послышался  сдержанный,   но
убедительный шепот.-  Горло, говорят, у тебя адское; уважь, грянь: "Мы живем
среди полей!"
     - Шш! шш!.. Полно вам! Что это! - промчалось по устам гостей.
     - ...Погрузила все свое преданное семейство,-продолжал  г. Ратч, бросив
строгий взор в направлении любителя музыки,- погрузила все  свое семейство в
ничем не заменимую печаль!
     Да! - воскликнул Иван Демьяныч,- справедливо гласит русская  пословица:
"Судьба гнет не тужит, переломит..."
     - Стойте! Господа! - закричал  внезапно  чей-то хриплый голос  на конце
стола,- у меня сейчас кошелек украли!
     - Ах, мошенник! - запищал другой голос, и - бац! раздалась пощечина.
     Господи! Что тут произошло! Точно дикий зверь, который  до тех пор лишь
изредка ворчал  и шевелился в нас, вдруг сорвался с цепи и встал на дыбы, во
всей безобразной красе своего взъерошенного  загривка. Казалось, все  втайне
ожидали "скандала", как естественной принадлежности и разрешения пира, и так
ринулись все, так и  подхватили... Тарелки, стаканы  зазвенели,  покатились,
стулья  опрокинулись, поднялся пронзительный крик, руки замахали по воздуху,
фалды взвились, и завязалась драка!
     -  Лупи его! лупи его! -  заревел,  как иступленный, мой  сосед, рыбный
торговец, казавшийся  до  того мгновенья  самым  смирным  человеком  в мире;
правда, он выпил в молчанку стаканов десять вина.-Лупи его!..
     Кого лупить, за что лупить, он не имел понятия, но ревел неистово.
     Помощник квартального надзирателя, офицер путей сообщения, сам г. Ратч,
который, вероятно, никак не ожидал, что его красноречию будет положен  такой
скорый конец, попытались было восстановить тишину... но  усилия их оказались
тщетными. Мой сосед, рыбный торговец, даже на самого г. Ратча накинулся.
     -  Уморил  девку,  немчура треклятая,-  закричал он  на  него, потрясая
кулаками,-полицию подкупил, а теперь куражишься?!
     Тут прибежали половые...
     Что произошло дальше, я не знаю; я поскорей схватил фуражку, да и давай
бог ноги! Помню только, что-то страшно затрещало; помню также остов  селедки
в  волосах  старца  в капоте, поповскую шляпу,  летевшую  через всю комнату,
бледное лицо  Виктора, присевшего в углу, и  чью-то  рыжую  бороду в чьей-то
мускулистой руке...  Это были  последние  впечатления,  вынесенные  мной  из
"поминательного пира", устроенного любезнейшим Сигизмундом Сигизмундовичем в
честь бедной Сусанны.
     Отдохнув  несколько, я отправился к Фустову и рассказал ему все, чему я
был  свидетелем в течение того  дня.  Он  выслушал  меня  сидя,  не поднимая
головы, и, подсунув  обе руки под ноги,  промолвил опять:  "Ах,  моя бедная,
бедная!" - и опять лег на диван и повернулся ко мне спиной.
     Неделю спустя  он  уже  совершенно  оправился  и зажил  по-прежнему.  Я
попросил  у  него  тетрадку  Сусанны на память; он отдал ее мне безо всякого 
затруднения.


XXVIII


     Прошло несколько лет. Тетушка моя скончалась; я из Москвы переселился в
Петербург.  В  Петербург  переехал  и  Фустов.  Он поступил  в  министерство
финансов, но я виделся с ним редко и не находил уже в нем ничего особенного.
Чиновник как и все, да и баста! Если он еще жив и не женат,  то, вероятно, и
доселе  не  изменился: точит  и  клеит,  и гимнастикой занимается, и 


1 |  2 |  3 |  4 |  5 |  6 |  7 |  8 |  9 |  10 |  11 |  12 |  13 |  14 |  15 |  16 |  17 |  18 |  19 |  20 |  21 |  22 |  23 |  24 |  25 |  26 |  27 |  28 |